🇷🇺 Записки бойца
🇷🇺 Записки бойца "Небо над нами было не нашим. Оно было чужим, злым, жужжащим на тысячи ладов. Говорят, человек ко всему привыкает, но к звуку «Мавика», зависшего над твоей головой, привыкнуть нельзя. Это звук приговора, который просто отложили на пару минут. Нас было семеро. Разведка. Шли в «зеленку», должны были прощупать край поселка, который наши уже почти додавили. Казалось, делов-то — зайти, закрепиться, дать координаты. Но война — она не по карте ходит. Она в лицо дышит. Напоролись мы на них внезапно. В упор. Вспышка, грохот, чей-то крик, мат. Мы их выбили, честно выбили из того подвала, в который вцепились. Заняли пятачок земли, клочок разбитого бетона и щебня. Но небо... Небо сразу закрылось. Противник подтянул дроны. Много. Столько я не видел за всю службу. Они висели каруселью. Стоило высунуть нос из руин — прилетало всё: от ВОГов до тяжелых «камикадзе». Мы оказались в ловушке на собственной, казалось бы, отвоеванной земле. До своих — километр открытого поля, простреливаемого насквозь. Первые сутки мы еще шутили. Перевязывали Пашку — ему осколком бедро зацепило. Делили остатки фляжек. — Ничего, мужики, — хрипел Пашка, сжимая зубы. — Сейчас наши «птичек» приземлят, и вытащат нас. На вторые сутки закончилась вода. Совсем. В горле будто теркой прошлись. Ты пытаешься сглотнуть слюну, а её нет. Есть только липкая горечь пороховой гари и старой пыли. На третьи сутки пришел голод, но о нем не думали. Думали о воде. Снег, который лежал в тени руин, был перемешан с мазутом и известью, но мы выскребали его ножами. Глотали эту черную ледяную кашу, а потом корчились от спазмов. А небо всё пело. Этот противный, надрывный звук пропеллеров. Они караулили нас, как стервятники. За эти пять дней я узнал каждый шорох над головой. «Баба-Яга» прилетала ночью — тяжелая, гулкая, она сбрасывала мины, от которых дрожали стены подвала, и пыль сыпалась за шиворот, смешиваясь с потом и кровью. Я смотрел на пацанов. Серега, всегда весельчак, почернел лицом, глаза запали, стали какими-то неземными. Он прижимал к груди автомат, как ребенка, и шептал что-то. Я сначала думал — бредит. Прислушался — молитва. Тихая такая, детская: «...избави нас от лукавого». И я начал шептать за ним. Потому что здесь, в этом бетонном склепе, кроме Бога и твоего плеча рядом, надеяться было не на что. Пятые сутки. Сил не осталось даже на разговоры. Мы просто лежали, вжавшись в холодный бетон. Пашка перестал стонать, только дышал — тяжело, с хрипом. Я смотрел на маленькую иконку, приклеенную скотчем к прикладу. Святой Николай смотрел на меня с пониманием. Казалось, он тоже здесь, с нами, в этой пыли. Вера — это не когда ты уверен в победе. Вера — это когда ты готов уйти, но не предаешь того, кто рядом. Мы решили: если пойдут на штурм — подрываемся вместе. В плен не пойдем. В глазах каждого читал эту немую клятву. Трепет был, честно скажу. Не страх, а именно трепет перед тем, как коротка нить жизни. И вдруг... звук изменился. Сначала я не понял. В небе что-то ухнуло, зашипело. Потом — тяжелый, родной, густой рокот. Так поют наши танки. — Слышите? — Серега приподнял голову. Снаружи начался ад, но это был наш ад. Мы услышали, как работают системы РЭБ — это странное чувство, когда небо вдруг замолкает. Вражеские «птички» стали падать камнем, теряя связь. А потом ударила «арта». Наша арта. Мы плакали. Взрослые, грязные, обросшие мужики, мы размазывали грязь по щекам и смеялись беззвучно, потому что голоса сорвали. Когда в пролом подвала запрыгнул боец в нашей «цифре» с белой повязкой на руке, я сначала не поверил. Подумал — видение от жажды. — Живые, братишки? — крикнул он, и этот голос был прекраснее любого ангельского пения. Он протянул мне фляжку. Я сделал глоток — обычная вода, теплая, с привкусом пластика, но это был вкус самой жизни. Нас выводили под прикрытием брони. Я шел, шатаясь, поддерживая Серегу, а за нами несли Пашку. Я поднял глаза к небу. Оно было чистым. Серым, зимним, тяжелым, но — нашим. Господи, спасибо, что дал дождаться. Спасибо, что не оставил. Мы вышли. Мы выстояли потому, что верили — друг в друга и в то, что за нами правда."