Разрядив обстановку, мы с ходу срезали тех двоих. «Тихий» сработал чисто, без лишнего ш... — 1 октября 2026 г. в 17:25:40.325
Разрядив обстановку, мы с ходу срезали тех двоих. «Тихий» сработал чисто, без лишнего шума. Они упали рядом со своим же пацаном. Мы подошли ближе. Дышать было нечем — смесь пороховых газов и свежего железа забивала горло. И тут «Малёк», наш самый молодой, дурак неопытный, увидел еще одного. В углу, за грудой угля, шевелился еще один раненый ВСУшник. Средних лет, с разорванным животом. Он не кричал. Он просто смотрел на нас огромными, безумными от боли и ужаса глазами. Из его рта шла розовая пена. — Командир, он живой… — шепнул «Малёк» и сделал шаг к нему, доставая из разгрузки ИПП. — Эй, хрен с тобой, живи, сейчас перетянем… — СТОЙ! — рябью прорезал тишину окрик «Белого». Он рванул «Малька» за шкирку назад с такой силой, что тот грохнулся на бетон. — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! СМОТРИ! Я посветил фонарем под стволом. У раненого под спиной, прямо под поясницей, лежала чека от Ф-1. Зеленый лимонный бок гранаты чуть виден был из-под его бока. А от кольца шел тонкий, едва заметный капроновый шнур, обмотанный вокруг его собственного жгута на руке. Они не просто бросили своего умирать. Отходя, они подложили под своего еще живого, дышащего раненого боевую гранату на растяжку. Они знали, что наши штурмовики — люди, что мы не режем глотки беспомощным, что мы попытаемся оказать первую помощь, вытащить, перевязать. И они превратили тело своего товарища в капкан. В живую мину. Понимаешь? Он был живым детонатором. Я посмотрел в глаза этому мужику, что лежал на угле. В них не было ненависти к нам. В них был такой смертельный, животный, всепоглощающий ужас, от которого у меня самого волосы на загривке встали дыбом. Он знал. Он все знал. Он лежал на гранате, не смея вздохнуть, не смея шевельнуться, потому что любой его судорожный вздох от боли мог ослабить натяжение или, наоборот, выдернуть чеку. Его собственные командиры перед бегством засунули ему под спину смерть и сказали: «Лежи, жди русских». — В-вытащите… — прошелестел он сохлыми, черными губами. Из глаз его текли чистые, прозрачные слезы, прорезая дорожки на закопченном лице. — Воны… воны самі поставили… за що… «Белый» аккуратно опустился на колени. Руки у ветерана, прошедшего не одну войну, не дрожали, но челюсти были сжаты так, что желваки чуть не рвали кожу. — Не дыши, парень. Не дергайся, — тихо, почти ласково сказал «Белый». — Мы сейчас. Это была филигранная работа сапера на ощупь, в полной темноте подвала, когда пальцы скользят в чужой горячей крови. «Белый» нащупал чеку, зажал ее пальцами, перерезал саперным ножом растяжку. Капли пота с его лба капали прямо на разорванный живот украинского солдата. Десять секунд длились как десять веков. Взрыв прошел мимо. Граната была обезврежена. Но мы не успели его спасти. Через две минуты он умер — потеря крови и шок сделали свое дело. Он умер на наших руках, успев только прошептать имя своей дочери. Мы вышли из этого подвала на улицу. Попасная горела. Красная кирпичная пыль висела в воздухе, смешиваясь с дымом. Она въедалась в поры, осаждалась на зубах, забивала легкие. Я стоял, опираясь на шершавую, обожженную стену дома, и меня рвало. Не от вида крови — крови я видал достаточно. Меня рвало от осознания того, С ЧЕМ мы здесь столкнулись. Это был не просто враг. Это была тьма, у которой не осталось ничего человеческого. Они стреляли в спину своим, они заминировали живых, они превратили само понятие воинской чести и милосердия в оружие для убийства. С тех пор прошло много месяцев. Попасную взяли. Город перемололи в труху и освободили. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я снова там. Я снова слышу хлюпающий звук судорожного вдоха в подвале. Я вижу затылок пацана, разлетающийся от пули его же офицера. И я чувствую на губах этот сладковатый, невымываемый, проклятый вкус красной попасной пыли. Чувствуешь, как он жжет? Это память, которая никогда не даст нам заснуть спокойно." СВО/FPV Россия🇷🇺