Выходить из строя начинает всё: сначала отказывают мышцы, потом мутится разум.
Выходить из строя начинает всё: сначала отказывают мышцы, потом мутится разум. Единственным спасением была весна. На улице днём пригревало солнце. Снег, лежавший на обломках над нами, медленно подтаивал. Капли воды — грязной, с цементной пылью и ржавчиной — очень медленно просачивались по трещине. Мы посменно дежурили у этой трещины. Ты встаёшь на колени, запрокидываешь голову до хруста в шее и ждёшь. Минуту, две, три. Капля. Она падает на сухой, растрескавшийся язык. Ты слизываешь её, как величайшую ценность. Поймать за час десяток капель — это была победа. Мы вылизывали мокрый бетон до крови на языках. Из еды у нас осталось три питательных батончика из сухпайка и горсть арахиса, которую Паха нащупал в кармане. Орехи от сырости давно превратились в скользкую, пахнущую плесенью кашу. Мы делили всё это с аптекарской точностью. Один батончик — на несколько дней. Ты отщипываешь кусочек величиной с ноготь мизинца, кладёшь в рот и сосёшь его часами, пытаешься обмануть мозг, что ты поел. Время потеряло смысл. Мы перестали понимать, день сейчас или ночь. Дни слились в одну бесконечную, липкую, морозную галлюцинацию. Нам казалось, что мы сошли с ума. Мы разговаривали с погибшим Сёмой, просили у него прощения. Обнимали друг друга с Пахой, чтобы не замерзнуть намертво, потому что температура в подвале опускалась до нуля, а мы были насквозь пропитаны сыростью. Мы просидели в этом склепе, как позже выяснилось, восемнадцать дней. Восемнадцать суток адской, медленной смерти. Без еды. Без надежды. Мы уже не ждали спасения. Мы просто ждали, когда сердце наконец остановится. На восемнадцатый день я сквозь бред услышал шорох. Сверху. Сначала я подумал, что это крысы или плод моего умирающего мозга. Но шорох повторился. Кто-то тяжело шагал по строительному мусору прямо над нами. Мы понимали: наше подразделение ушло. Это могли быть парни из другого нашего отряда, случайно зашедшие на зачистку, а могли быть и чужие. Если наверху враг, то любой шум — это граната в щель. И нам конец. Мы лежали, обессиленные, и смотрели в пустоту. Это был выбор между верной смертью от голода и риском быть застреленными. И мы решили пошуметь. Паха, едва перемещая одеревеневшие руки, нащупал обломок железки и изо всех остатков жизненных сил начал судорожно стучать по стальной балке. Звук получился слабый, глухой: тюк… тюк… тюк… А я попытался крикнуть. Но из выжженного горла вырвался только какой-то дикий, сиплый хрип, похожий на хрип удушаемого животного. Наверху всё мгновенно замерло. — Эй! Есть кто?! Живые?! — раздался громкий, окрик. Русская речь. Наша. В этот момент что-то внутри меня оборвалось. Я уткнулся лицом в грязные колени и зарыдал. Беззвучно, потому что слезам не из чего было течь — в организме не осталось воды. Они разгребали завал несколько часов. Когда нас наконец вытащили, и я увидел небо, яркий дневной свет ударил по глазам такой дикой болью, что я закричал. Мы были похожи на мумии: обтянутые кожей кости, с черными от грязи лицами, пронятые запахом сырости и разложения. А потом был госпиталь. Белые, стерильные стены, мягкие кровати, капельницы, вежливые врачи. Нас спасли. Нас зашивали, вытаскивали из анабиоза, потихоньку начали кормить. Но вот тут-то и начался самый страшный кошмар, который остался со мной навсегда. Я не мог наесться.