— Как только ты переведёшь эти деньги своей матери, можешь считать, что у тебя больше н... — 27 августа 2026 г. в 22:24:07.110
— Как только ты переведёшь эти деньги своей матери, можешь считать, что у тебя больше нет жены! — Ром, ты коммуналку оплатил или опять решил, что она сама как-нибудь исчезнет? Виктория стояла у мойки, не снимая пальто, и держала в руке телефон с открытым банковским приложением. На экране горела сумма задолженности за квартиру, а чуть ниже — почти издевательская цифра остатка на общем счёте. За окном уже темнело, на плите шипела картошка с луком, на батарее досыхало полотенце, а в крошечной кухне двухкомнатной съемной квартиры пахло жареным маслом и усталостью. День зарплаты у них с Романом давно перестал быть поводом хоть к какой-то радости. Теперь это был день подсчётов, нервов и попыток понять, где опять образовалась дыра. Роман сидел за столом в расстёгнутой клетчатой рубашке и лениво крутил в пальцах банковскую карту. Лицо у него было спокойное, почти благодушное, будто жена спрашивала не о просроченном платеже и почти пустом холодильнике, а о том, купил ли он хлеб по дороге. — Не оплатил, — ответил он. — И продукты я в этом месяце тоже брать не буду. У меня деньги на другое уйдут. Виктория медленно поставила сумку на табурет. — На что именно? Он посмотрел на неё с лёгким раздражением, заранее устав от будущего разговора. — Мамке надо помочь. Я ей обещал. Она несколько секунд молчала. Даже не потому, что удивилась. Скорее потому, что внутри что-то знакомо, тяжело осело на дно. Всё было как всегда: сначала спокойная фраза, произнесённая буднично, словно речь идёт о чём-то само собой разумеющемся, потом её вопрос, потом его обида на сам факт, что кто-то смеет уточнять. — Роман, — медленно сказала Виктория, — мы договаривались, что в день зарплаты ты вносишь свою половину за квартиру, коммуналку и еду. У нас в холодильнике яйца, полпачки масла и кастрюля супа на два дня. Всё. — Я же сказал: маме надо, — повторил он чуть жёстче. — Что у неё случилось? — А тебе обязательно каждый раз устраивать допрос? — Да. Если из-за этого мы снова сидим без денег, обязательно. Роман шумно выдохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел куда-то мимо неё, будто обращался не к жене, а к неблагодарной подчинённой. — У неё на даче проводка барахлит. И телевизор старый совсем. Мастера сказали — тянуть нельзя. Я обещал перевести сегодня. Виктория уставилась на него. — Погоди. То есть мы сейчас обсуждаем не лечение, не лекарства, не реальную беду, а дачу и телевизор? — Не передёргивай. Для человека в возрасте это тоже важно. — Человеку в возрасте, — сдержанно проговорила она, — семьдесят ещё нет. У неё пенсия больше моей зарплаты. И ещё вклад в банке, про который ты сам рассказывал. Какого чёрта, Рома, мы должны остаться без денег, потому что твоей маме срочно приспичило обновить телевизор? Он сразу напрягся. — Потому что это моя мать. — А я твоя жена. — И жена должна понимать. Вот от этой фразы Виктории стало особенно противно. Не потому что она слышала её впервые. Наоборот — потому что слышала слишком часто. «Жена должна понимать», «жена должна поддерживать», «жена не должна вставать между сыном и матерью». Каждый раз в этих словах было не про любовь и не про уважение, а про удобство. Про то, что жена — это человек, который обязан молча подхватывать то, что мужчина бросает мимо дома. Виктории было двадцать пять. Последние полтора года ей казалось, что она прожила не один, а все пятьдесят. Утром — бухгалтерия в небольшой транспортной фирме, где начальник вечно требовал «ещё быстрее», днём — бесконечные таблицы и накладные, вечером — подработки. По выходным она иногда брала ещё удалённо отчёты для знакомой ИП-шницы, чтобы добить до зарплаты. Не потому, что мечтала о красивой жизни. А потому, что без её подработок им с Романом просто нечего было бы есть уже к середине месяца.