— Эта пигалица живет в моей квартире, жжет мой свет и смеет прятать от меня свою зарпла...
— Эта пигалица живет в моей квартире, жжет мой свет и смеет прятать от меня свою зарплату?! Короче, или она отдает все деньги мне, или пусть катится! Ещё раз она меня как-либо обзовёт и я за себя не ручаюсь! Не нравятся мои правила - пусть валит, найдем тебе, сынок, кого-то попокладистее! — Это, наверное, какая-то шутка… — Тамара не могла поверить в происходящее. На кухне стояла липкая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь сухим, ритмичным стуком пластиковых кнопок. Тамара Ильинична сидела во главе стола, выпрямив спину, как председатель строгой приемной комиссии, и ее палец с облупившимся бордовым лаком методично вбивал цифры в старый, потертый калькулятор. Перед ней лежала стопка купюр — мятых, пахнущих табаком и заводской смазкой. Это была «добыча» Андрея, которую он по многолетней привычке, выработанной еще в юности, выложил на клеенчатую скатерть сразу же, как переступил порог квартиры. Сам Андрей сидел напротив, ссутулившись над тарелкой с остывающим супом, и старательно изучал узор из стертых красных маков на клеенке, лишь бы не встречаться тяжелым взглядом с матерью. — Тридцать две тысячи четыреста... — пробормотала Тамара Ильинична, поджав губы так, что они превратились в тонкую белую нитку на широком лице. — И это всё? Андрей, ты меня за дуру держишь или вы там в цеху всем отделом пили полмесяца? Где остальное? В ведомости сумма должна быть другая, я же знаю твои разряды. Андрей втянул голову в плечи, словно ожидая физического удара. Его ложка с супом замерла на полпути ко рту, и капля бульона сорвалась вниз, оставив жирное пятно на столе. — Мам, ну я же говорил... Там брак в партии был, ОТК завернуло половину деталей. Весь цех на голый оклад посадили, премии лишили. Ну что я сделаю? Не я же станок настраивал. — У криворуких всегда станок виноват, — жестко отрезала мать, сгребая деньги в аккуратную стопку. — Ладно. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Ешь давай, остынет. Газ нынче дорогой, чтобы по сто раз разогревать каждому. Она ловким движением фокусника спрятала деньги в бездонный карман своего домашнего халата, застегнула молнию и повернулась к мойке. С громким лязгом она швырнула туда половник, включила воду тонкой, едва заметной струйкой — экономия должна быть экономной — и принялась намыливать губку. В кухне пахло жареным луком, старой тряпкой и въевшимся в стены жиром десятилетней давности. Катя, сидевшая с краю стола, медленно жевала кусок черного хлеба. Аппетита не было, кусок вставал поперек горла, но инстинкт самосохранения подсказывал: нужно поесть, пока дают. Она знала, что сейчас наступит ее очередь. Этот ритуал повторялся каждое пятое и двадцатое число месяца, как неизбежная смена караула. Она чувствовала, как спина деревенеет от напряжения. Тамара Ильинична вытерла руки о вафельное полотенце, висевшее на ручке духовки, и медленно, по-хозяйски развернулась к невестке. Её маленькие, глубоко посаженные глаза сверлили Катю, оценивая, взвешивая, ища слабину, как мясник оценивает тушу на рынке. — Ну, а у тебя что, Екатерина? — голос свекрови прозвучал обманчиво спокойно, но в нём уже лязгали металлические нотки, от которых у Кати всегда холодели ладони. — Андрей свой долг перед семьей выполнил. Теперь твой черед. Слышала, у вас в офисе зарплату вчера давали. Соседка моя, Любка, тоже в вашей конторе полы моет, сказала, что всем на карты перевели.