Я не видел его много лет, двенадцать, если быть точным. Мы жили в одном дворе, то дружи...
Я не видел его много лет, двенадцать, если быть точным. Мы жили в одном дворе, то дружили до последней капли крови, то дрались так, что перья летели. У Вити была одна мама, про отца он никогда не говорил, а я и не спрашивал. Мы с родителями жили в бабушкиной квартире, испытывая терпение друг друга. - Иждевенцы, упали на мою голову! - Кричала бабушка. - Мама, помолчали бы! - Примирительно говорил отец. - Тебе вообще слова не давали, примак, пришел с одними трусами! - Вопила бабушка. Я закрывал уши руками, в моменты дружбы с Витей, скрывался от постоянных скандалов у него в квартире. Его мама была вечно на работе, и я страшно ему завидовал. В их квартире тишина стояла такая, что слышно было как паук плетет в углу свою смертоносную сеть. - Опять ругаются? - Сочувственно спрашивал Витя. - Ага! - Кивал я. - К тебе можно? - Конечно, заходи! Обстановка у них была самая что ни на есть спартанская - две узкие койки, вместо тумбочек - стулья, старый шкаф со скрипящими дверцами, на полу - линолеум, приятно холодивший ступни в летнюю жару. У нас, наоборот, был заставлен каждый уголок - самую длинную стену занимала венгерская "стенка", в углу громоздился телевизор, украшением гостиной служил громоздкий мебельный гарнитур, стену за диваном и пол надёжно укрывали ковры. Обстановка напоминала сундучок в мультике про домовенка Кузю. Когда Витька пришел ко мне впервые, то восхищенно свистнул: - Вот это да! - Не свисти в помещении! - Прошипела бабушка ярко-морковным ртом. - Потому у вас с мамой и нет денег. - Витя пошел пятнамии, как ужалённый, выскочил из нашей обители роскоши в заплеванный подъезд. Со мной он потом неделю не разговаривал, как будто я в чем-то виноват. - Слушай, бабушка просто в торговле работала. - Оправдывал я ее. - Да какая разница, где она работала?! - Кипятился Витька. - Ты же ни слова ей не сказал! - Ей скажешь! - Вздохнул я. - Даже папу выдрессировала! - Повторил я мамины слова. Когда мне было четырнадцать, умерла папина мама. - Наконец-то! - Вздохнула с облегчением мама. - Вообще-то у меня мама умерла! - Напомнил отец. - Ой, прости, я не то хотела сказать! - Потупилась мама. - Ура! - Закричал вдруг отец. - Мы переезжаем! Мы с мамой подхватили "Ура!", забегали по комнате, я стал прыгать на диване. На каком именно моменте вошла бабушка, мы, конечно же, не заметили. - Радуйтесь, радуйтесь. - Сказала она, поджав губы. - Приползете еще на брюхах. И то, что вы избавляете меня от своего общества еще не означает, что можно прыгать на моем диване. - Она с достоинством удалилась, а мы притихли, радость со свистом вышла из нас, как вохдух из дырявого шарика. На момент нашего переезда мы с Витькой не дружили, поэтому провожать он нас не пришел, да и прощания не было. Мы поменяли не просто квартиру, вся жизнь пошла кувырком. Район, конечно, был хуже, я пошел в новую школу, не престижную английскую, как раньше, а простую общеобразовательную. Контингент был соответствующий. Я начал курить и ругаться матом, а у родителей не хватало сил и ресурсов меня контролировать. С работы они возвращались усталые и злые. Приобретя одно, лишились другого. Из отличников я скатился сначала до хорошиста, а потом и вовсе до троечника. - Сынок, учись! Ты молодой, вся жизнь впереди! - Тростили родители. Кто бы их слушал?! Для меня эти двое рано состарившихся человека, волею случая приходившиеся мне родственниками, не были авторитетами. Они не умели пить и не пьянеть, как Вовка, не смотрели кино про Брюс Лина, не знали, как стрельнуть у прохожего сигаретку или мелочь на пиво. Замшелые, несовременные, с устаревшими взглядами, тянули они лямку баржи под названием "быт". Ноша оказалась непосильной. К одиннадцатому классу все мои дружбаны обзавелись девчонками, даже щербатый Щелкунчик с усеянной прыщами рожей. - А ты, че, Седой, все никак?! - Ржали пацаны. - Отвалите! - Огрызался я, но мысль засела в голове, словно заноза в пальце.