#великиелюди
#великиелюди Одиннадцать хрупких созданий бросили вызов самому страшному чудовищу эпохи — не царю, не морозу, а системе, которая умела ломать даже мужчин. Они променяли бальные залы на ледяные избы, а шепоток светских сплетен — на лязг кандалов. И если вы думали, что знаете эту историю, готовьтесь: правда окажется куда пикантнее, чем школьный учебник. Эти дамы не были наивными институтками, которые думали, что Сибирь — это просто дача под Парижем. Они прекрасно понимали: слово «государственный преступник» в те времена звучало страшнее приговора. Это значило — пойти против Бога, против помазанника Божьего. И когда их мужья уже проиграли, когда восстание было раздавлено, а оппозиция превратилась в горстку каторжан, — именно эти женщины совершили самый дерзкий жест, какой только могли позволить себе аристократки. Без манифестов, без истерик, без красивых речей. Они просто взяли и записали себя в ту самую партию проигравших. Царь, к слову, был не так уж жесток к женам бунтовщиков. Он милостиво разрешил им развод. Светская власть готова была расторгнуть даже церковное таинство. Дамы сохраняли бы титулы, имения, положение в обществе и, главное, — детей. Никто не собирался их наказывать. Некоторые, надо сказать, этим воспользовались: развелись, остались в тепле и благополучии, растили наследников. Другие остались дома по прямой указке мужей, которые не захотели тащить жен в ад. Они писали письма, молились, но больше никогда не увидели своих суженых. Это тоже можно назвать подвигом? Нет, это просто семья. А вот остальные одиннадцать — те самые, чьи имена потомки заучили как молитву, — пошли на добровольное самоубийство. Шагнули в пропасть. Их лишили дворянства, имущества, титулов. Отобрали детей. И самое чудовищное — они знали, что их будущие дети, рожденные в Сибири, от рождения получат клеймо крестьян. И никакой княжеской крови это не перешибет. И все равно поехали. Эти изнеженные создания, привыкшие к муслину и лакеям, учились рубить дрова, носить воду из проруби и топить печь, которая дымила так, что хоть святых выноси. Они драили кастрюли, считали копейки, потому что государство выделяло им содержание, но за каждую копейку приходилось отчитываться. А вместо блестящего офицера — каторжанин в цепях, которого можно было увидеть лишь на минуту через решетку. И назад дороги нет. Либо ты вернешься с ним, либо вдовой, либо никак. И вот тут самое сенсационное. Эти женщины не просто страдали — они выстрадали мужьям послабления. Тихими ходами, слезными прошениями, связями в высшем свете. Сначала рудники заменили на земляные работы, потом отправили на литейный завод, а потом и вовсе сняли кандалы. Дошли до того, что разрешили семейные камеры — и это в каторжной-то Сибири! В итоге вместо вечной каторги — просто ссылка. И за этим стоит не мужская политика, а женская настойчивость. Вы думаете, они только о своих мужьях и думали? Как бы не так. Эти мадам развернули в глуши такую социальную программу, что любое современное НКО удавится от зависти. Они учили грамоте местных детишек, лечили крестьян, прививали основы гигиены — и медвежий угол превращался в подобие цивилизации. Они даже церкви строили — говорят, больше, чем духовенство. Одиннадцать женщин — а перевернули уклад целого края. Отдельная пикантная подробность: в этой ледяной пустыне, где, казалось бы, не до любви, женщины рожали с завидной регулярностью. Прасковья Анненкова, например, умудрилась родить восемнадцать раз. Восемнадцать! Правда, до зрелого возраста дожили только семеро. А у Трубецких до Сибири вообще не было детей, в столице как-то не складывалось. А вот в ссылке, среди тоски, холода и слез, — семеро ребятишек. Вот вам и «каторжная доля». Сегодня в Иркутске стоит памятник Марии Волконской. Молодая женщина с подсвечником в руках приглашает войти в дом. Дома у них там не было — они его построили. Из ничего. Из любви. Эти женщины горели, как свечи, во мраке безысходности, но не сгорели, а превратились в сталь. Вот что называется настоящей силой, дремавшей под тонкой