Где резной палисад. Часть вторая.
Где резной палисад. Часть вторая. Вдруг зазвонил телефон, модный рингтон нарушил печальную тишину. Пес залился громким лаем. - Алло! Василиса, я же ска... Джек, тише! Алло! Алло! Я ничего не слышу! - старший Василий отошел от сестры в поисках сети и в надежде сквозь лай расслышать голос своей помощницы. Младший Василий пытался успокоить собаку. С порога дома окликнула всех тетя Люся: - Давайте-ка, молодёжь, заходите в дом! - Мам, давай Джека тоже в дом возьмём, его нужно накормить. - Вася, пойдём! - обратилась к брату Ольга, беря пакеты из багажника. - Малыш, - уже сыну, - неси из машины сумки и еду для своего пса! Тетя Люся толкнула тяжелую, обитую старым дерматином дверь. Изнутри пахнуло сухим деревом, пылью и чем-то неуловимо-сладким — то ли высохшей геранью, то ли пучками мяты, которые Муся всегда вешала под потолком в сенях. — Заходите, неча на улице сырость разводить. Васька, свет счас дам, только пробки у Муси всегда барахлили, вы уж не пугайтесь, если моргнет. В кухне стало тесно от вещей и от людей, но все равно каждой клеточкой организма все ощущали пустоту. Ходики на стене молчали; те самые, с кукушкой, которую Муся заводила только по большим праздникам. Оля механически, как робот-пылесос, начала обходить периметр кухни, стирая ладонью невидимую паутину. — Мам, смотри! — Васька уже тащил из машины туго набитые пакеты. — Я собачий корм вчера купил, самый дорогой, и витамины. Джек, сидеть! Джек, место! Пес, впервые оказавшийся внутри человеческого жилища, замер у порога, виновато поджав надломленное ухо и хвост. Огромный черный зверь вдруг показался жалким и неуместным среди чистеньких вязаных половичков. Он лег у порога, положив морду на лапы, и только его бока тяжело вздымались. — Насыпь в миску — Оля достала из кухонного белого пузатого деревянного шкафа, о котором когда-то Муся сказала, что он был привезён прадедом с фронта, эмалированную миску. — Тетя Люся, мы сейчас… у нас с собой всё есть. — Брось ты, Оленька. — Я вам щей оставила, со вчера в термосе томятся. С белыми грибами, Муся собирала. И картохи нажарила. Сейчас чайник поставлю. Вы ж с дороги, лица на вас нет. А своё на завтра оставьте. Люди придут, помянуть надо нашу Марью. А вот пес не будет, небось, есть, уже три дня ничего не ест, тоскует, да и не знает он вашей еды, он к деревенской каше привык. - Нет, баба Люся, он ест! Смотрите! - Васька сидел на полу перед хрумкающим кормом Джеком, о лапы которого терся Пушок - Мусин кот. - Смотри-ка, и правда ест. Пушку надо бы молочка налить. - Молоко же кошкам нельзя, - не слишком уверенно сказала Ольга. - Мам, а я ничего не покупал для Пушка... Я забыл. Тетя Люся доставая из холодильника трёхлитровую банку с молоком: - Это вашим городским кошкам нельзя, а нашим можно. - налила в блюдце молока, а ещё в одну миску воды собаке. Старший Василий наконец нашел пятачок у окна, где неуверенно качнулась антенна. Телефон снова взорвался трелью. — Да! Вася, я перезвоню! У меня тут… Черт! — он, отвыкший от низких потолков и маленьких окон, махнул рукой, телефон упал... Юрист отдернул руку, но аппарат замолчал и лишь блестел черным зеркальным экраном. Василий посмотрел на телефон, на свой безнадежно испачканный пылью костюм и вдруг осел на табуретку, словно из него вынули невидимый стержень. Оля обернулась на звук. Она посмотрела на брата, на его дрожащие руки, на дорогую ткань, покрытую рыжими пятнами деревенской пыли, и села рядом. Она не обняла его — просто прижалась плечом к плечу, как в детстве, когда они делили одну раскладушку на веранде. — Она нас ждала, — глухо повторил Василий, глядя в черноту окна. — Я же видел эсэмэску. Видел и… подумал о Зюзиной. Подумал, что премия покроет нам аренду офиса, мою ипотеку. Какая же я мразь, Оль. — Мы оба, Вась. Мы оба. На улице начало стремительно смеркаться. Летний день рухнул в ночь за какие-то полчаса. Небо за окном налилось густым, чернильным фиолетовым цветом.