Знаешь, промка — она ведь какая? Железо, бетон, битый кирпич и вечное эхо. Кажется, что...
Знаешь, промка — она ведь какая? Железо, бетон, битый кирпич и вечное эхо. Кажется, что там и жизни-то быть не может, одна пыль вековая да копоть. Но человек — такая скотина, он везде свой уют разведёт. Даже если этот уют размером с паллет и греется на газовой горелке. Дело было в ноябре. Серость такая, что небо от земли не отличишь. Мы тогда зашли в цеха бывшего арматурного завода. Стены — в решето, крыша местами отсутствует, зато подвалы — моё почтение, бетон в три метра. Сидим мы, значит, в каптёрке бывшей. Нас трое: я, мой верный замкомвзвода с позывным «Буржуй» (потому что у него всегда в кармане находилась лишняя шоколадка или пачка хорошего чая) и Сашка «Мелкий» — наш связист, который в любой дыре умудрялся поймать хоть пол-антенны. — Слышь, — шепчет вдруг Буржуй, пригибаясь. — Движение в углу. Мы — за автоматы. Замерли. В промке тишина звенящая, только где-то на улице железо об железо бьётся на ветру. И тут из-за кучи ветоши выплывает... оно. Рыжее, уши в разные стороны, один глаз прищурен, а хвост — как труба у паровоза. Кот. Но какой кот! Настоящий ветеран. Видно, что промку эту он знает лучше, чем генштаб — карту. — Контакт! — хмыкнул Мелкий, опуская ствол. — Позывной «Рыжий», чин — комендант цеха. Кот подошёл к нам так уверенно, будто это мы к нему в гости без приглашения припёрлись, и причём опаздываем с докладом. Сел прямо перед Буржуем и так выразительно посмотрел на его карман, что Буржуй сразу понял: за проход надо платить. Достаёт Буржуй тушёнку, вскрывает ножом. Кот даже усом не повёл — ждёт сервировки. Мы ему в крышечку выложили, он чинно съел, облизнулся и... не ушёл. Самое смешное началось ночью. Холодина — жуть. Спальники, конечно, греют, но бетон — он и есть бетон. И вот чувствую я сквозь сон: на грудь будто броник лишний положили. Тяжело, тепло и... вибрирует. Открываю глаза — Рыжий устроился у меня на груди, включил свой «трактор» на полную мощность и греет. Смотрю в сторону — у Мелкого на ногах кошачья тень, у Буржуя — под боком. Оказывается, этот рыжий махинатор успел за ночь ко всем приложиться, распределил тепловые ресурсы, так сказать. А утром — выход. Надо было нам дозорную точку проверить в соседнем ангаре. Идём аккуратно, след в след. И Рыжий за нами. Идёт впереди, хвост пистолетом, иногда останавливается, ухом водит. — Гляди, — шепчет Мелкий, — он нас как сапёр ведёт. И ведь правда! В одном месте Кот вдруг замер, сел и начал лапой морду умывать. Мы присмотрелись — а там, под листом кровельного железа, «сюрприз» на растяжке. Если бы не эта рыжая пауза, могли бы и не заметить в сумерках. Обошли, конечно. На обратном пути Буржуй коту целую банку сардин пообещал. Вечером сидим, чай пьём. Тишина такая, редкие «выходы» где-то за горизонтом бухают, а у нас в подвале — почти домашний вечер. Буржуй нашёл где-то старый советский чайник, отмыл его. Кот сидит на столе, важный такой, будто он этот завод лично строил. — Знаешь, — говорит Мелкий, помешивая сахар ножом, — я вот домой приеду, первым делом кота заведу. Рыжего. И назову его «Промка». Мы посмеялись. А Рыжий посмотрел на нас своим прищуренным глазом, зевнул во весь свой зубастый рот и так уютно свернулся клубочком на карте района, что война на мгновение показалась чем-то далёким и ненастоящим. В такие минуты понимаешь: пока есть в нас это желание — поделиться тушёнкой с бездомным котом, согреть друг друга и посмеяться над нелепым чайником — мы люди. И никакая промка, никакое железо нашу душу не выстудит. Рыжий, кстати, с нами до самой ротации остался. Говорят, его потом ребята из новой смены в тыл вывезли, теперь живёт у кого-то в частном секторе под Донецком. Настоящий ветеран труда, на заслуженном отдыхе. А я до сих пор, когда слышу кошачье мурчание, вспоминаю тот холодный бетон и тёплое рыжее «счастье», которое нас там хранило.