“Флейта калибра 76 миллиметров” — 22 августа 2026 г. в 14:01:01.707
“Флейта калибра 76 миллиметров” — Витя, а это кто? — Ммм? — Вон там, у перил стоит. — Это Верочка. В медицинским учится. — Познакомишь? — Не выйдет, Ваня. Она военных, прямо скажу, не жалует. Была там история: майор один, наобещал с три короба, а потом уехал и даже письма не прислал. С тех пор она вашего брата за версту обходит. — А ты скажи, что я музыкант, — Иван улыбнулся. — Флейтист. — Хитрец! — Витя погрозил другу пальцем. Но через минуту уже подвел Ивана к девушке. — Верочка, познакомьтесь. Это Иван Крамов, флейтист, из Москвы к нам приехал. Вера обернулась. Глаза у неё были тёмные, будто июньское Чёрное море, шумевшее где-то внизу под скалами. — Флейтист? — переспросила она с усмешкой. — Я думала, флейтисты все худые и печальные. — Это заблуждение, — серьёзно сказал Иван. — Флейты бывают всякие, иную одной рукой не поднимешь. Она рассмеялась. — Тогда сыграйте мне что-нибудь, — попросила Вера. — Я не взял инструмент, — ответил Иван и почувствовал, что краснеет. — Кто же берёт флейту в отпуск? Инструмент тоже должен отдыхать от флейтиста. — Хорошо. Тогда вы будете мне должны один маленький концерт. — Обязательно, — сказал Крамов. — Даю слово. Он не знал тогда, как долго придётся держать это слово и какой ценой. Ровно пять дней отпустила им судьба для курортного романа. Пока двадцать второе июня не разбило всё вдребезги: и прогулки по набережным Ялты, и закаты, и разговоры в тени платанов. Иван, младший лейтенант артиллерист, уехал не попрощавшись. Он написал было записку, порвал её, написал другую и тоже порвал. Что напишешь в этих обстоятельствах? Так и уехал, увозя с собой только воспоминания и своё невыполненное слово. *** Летом сорок третьего под Курском стояли жаркие, звенящие от кузнечиков, дни. Батарея капитана Крамова, четыре дивизионные пушки ЗИС-3, окопалась на опушке изувеченной рощи. Накануне наступления Крамов зашёл в медсанбат, навестить раненого товарища. И там, в брезентовом сумраке палатки, среди запаха йода и нагретого солнцем брезента, он увидел Веру. Она стояла к нему в полоборота, но Иван узнал её сразу. А через секунду Вера обернулась и застыла пораженная. — Вы? Вы же... музыкант. — Да. В некотором роде. Он помолчал и кивнул за брезентовый полог, туда, где на опушке стояли, задрав к небу тонкие стволы, его орудия. — Вон там мои флейты семьдесят шесть миллиметров. Завтра я наконец сыграю для вас. Я ведь обещал. Вера не улыбнулась. Она смотрела на него долго, и в её тёмных глазах было всё сразу: и обида тех двух лет, и крымский закат, и страх перед завтрашним днём. — Играйте, — сказала она тихо. — Только вернитесь потом. Должников я не отпускаю. Назавтра, на рассвете, когда над степью ещё висел туман, Крамов стоял на своём НП и, дождавшись сигнала, скомандовал: — Батарея! Ну-ка — в до мажоре!.. Огонь! И флейты заиграли. Четыре ствола ударили разом. Земля пошла ходуном, и над степью встал тот страшный, слитный, ни на что не похожий гром, в котором опытное ухо различает голос каждого калибра, как дирижёр различает в оркестре каждый инструмент. Батарея Крамова работала без перерыва, и он всё дирижировал своим оглохшим, охрипшим оркестром, перенося огонь с рубежа на рубеж. Осколок нашёл его к полудню, когда немцы накрыли позицию ответным налётом. Крамова отбросило на станину, и небо над ним медленно и косо поехало в сторону. Очнулся он оттого, что его тащили. Тащила Вера. Злая от натуги, она волокла его на плащ-палатке по горячей, изрытой земле, и где-то позади всё ещё, не умолкая, били орудия. — Слышите?.. — прошептал Крамов, силясь улыбнуться разбитыми губами. — Это играют мои флейты... Без меня играют. Хорошо выучил... — Молчите, — сквозь зубы сказала Вера. — Молчите, музыкант. В тот же вечер его увезли в тыловой госпиталь, и война опять развела их, теперь уже, казалось, навсегда. *** Он разыскал её осенью сорок седьмого в Симферополе, где Вера работала врачом в детской больнице. О чём они говорили при встрече, я не знаю, но с того дня они уже не расставались.