ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО: АБСТРАКЦИЯ ИЛИ ЖИВЫЕ ЛЮДИ?
ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО: АБСТРАКЦИЯ ИЛИ ЖИВЫЕ ЛЮДИ? Уполномоченный по правам человека в РФ Яна Лантратова @lantratovaDOBRO Споры о гражданском обществе в нашей стране часто становятся спорами о проекте будущего: какова Россия нашего идеала, что нам важно сохранить, а что нуждается в исправлении, на какие исторические фигуры и периоды мы ориентируемся? Время перестройки и 1990-е годы принесли в сознание растерянных людей уничтоженной страны колоссальное искажение и чувство утраты. Генеральный секретарь вещал об абстрактных «общечеловеческих ценностях» (но никто ни разу не назвал их, единые для всех без исключения). Возникшие из ниоткуда общественные деятели стали поднимать на щит идею гражданского общества. Даже карта «прав человека», меченый козырь в колоде западных шулеров, появилась в нашем обиходе — вот, мол, и мы добрались до полноценной защиты этих прав. Никто не взял на себя труд разобраться в главном: в сути понятий, в направлении усилий, в значимости конечного результата. Не до этого было. Разрушалось государство, на руинах которого предстояло возникнуть современной России. Разбираться между тем было в чём. Представленный с большой помпой и апломбом проект оказался во многом дефективным импортом, низкокачественной адаптацией модели, неорганичной для российского общественного сознания. Так, механически перенесённое на нашу почву понятие гражданского общества незамедлительно приобрело черты обязательного антагонизма: государство существует для нарушения прав человека, сознательные же граждане, а в особенности правозащитники, государству противостоят и с ним борются, отстаивая «территорию свободы», защищают права человека от государства. Главное для человека — личная свобода, говорили нам, тогда как всё остальное подозрительно: семья ограничивает, патриотизм подавляет, служение унижает, а государство всегда стремится подчинить человека. Жуликоватые самозванцы без малейших колебаний стали примерять на себя тогу «совести нации», делить людей на политических унтерменшей, не понимающих высокие американские/европейские идеалы, и на правильных «своих». Эти «свои» видели правозащиту как почти исключительно охранение личной свободы от любых форм общей ответственности. На некоторое время воцарился правозащитный необольшевизм, при котором декларируемая ценность личности обнулялась, превращалась просто в фигуру речи, а абстрактные модели обретали безусловный приоритет. Вспоминаю свой разговор с одним из видных деятелей ранней постсоветской эпохи. Я спросила его, как быть со страданиями людей, с массовой безработицей, с бегством русских из республик бывшего СССР. Примечателен его ответ: «Ну что вы, это революция, лес рубят — щепки летят». Потом мы узнали о Гуантанамо, о пытках и насильственных удержаниях. О том, что можно вламываться в дипломатические представительства других стран и нарушать сотни международных договорённостей. О том, что можно похищать лидеров государств. О том, что, если надо, люди действительно щепки для тех, кто сознательно выбрал правозащиту как квазирелигию. И, как всякая ложная вера, эта квазирелигия с треском потерпела крах. Когда туман стал спадать, прояснились контуры подлинной правозащитной самобытности нашей страны, формировавшейся веками. Такой самобытности, которая не нуждается в чужом языке для того, чтобы высказать главное — любовь, солидарность, ответственность. Можно вспомнить, что ещё в XI веке на Руси составлялись политико-философские трактаты о роли закона. Можно вспомнить уникальное «правозащитное» понятие Русской земли, идущее из глубины Средневековья, — печалование, когда митрополиты, а затем патриархи ходатайствовали перед государем о милости к осуждённым. Можно вспомнить очень развитую этику православия, в которой вопросы соотношения прав и долга разработаны в малейших деталях. Продолжение в следующем посте