Зной палил над пустыней. Даже скорпионы попрятались в тени камней, и только ветер гонял...
Зной палил над пустыней. Даже скорпионы попрятались в тени камней, и только ветер гонял по раскаленной земле сухие колючки. Брат Иоанн стоял у двери келлии старца Варсонофия и ждал. Он ждал уже третий час. Руки его, привыкшие к тяжелой работе, сжимали свиток с вопросом от одного из братий. Вопрос был простой и житейский: как поступить с больным верблюдом, без которого монастырский караван не мог отправиться за припасами? Но Иоанн знал: для старца нет простых вопросов. В каждом житейском деле открывается душа человеческая, и ответ старца всегда лечит не тело верблюда, а душу вопрошающего. Дверь не открывалась. Иоанн не смел постучать. Он знал правило: старец принимает только тогда, когда сам позовет. Иногда проходили дни. Однажды брат ждал ответа три недели, и когда наконец получил его, понял: именно через три недели сердце его созрело для того, чтобы этот ответ принять. Солнце уже клонилось к закату, когда за дверью раздался тихий, точно шелест сухой травы, голос: — Иоанн... ты здесь? — Здесь, отче. Жду. — Ждешь... — Голос старца задумчиво повторил это слово. — А знаешь ли ты, чадо, что Господь тоже ждет? Всю жизнь человеческую Он ждет, когда мы обратим к Нему сердце. И не устает ждать. Иоанн молчал. Он знал, что старец не ждет ответа. Он ждет, чтобы слово проросло в душе, как семя. — Читай вопрос, — сказал старец. Иоанн развернул свиток и прочитал. В келлии было тихо. Потом старец заговорил — медленно, точно ворочая камни: — Скажи брату: верблюд умрет через три дня. Не печалься о верблюде. Печалься о том, что брат привязался сердцем к верблюду больше, чем ко Господу. Господь отнимает привязанность, чтобы освободить сердце для любви. Через три дня брат получит нового верблюда по Промыслу Божию. И поймет, что Господь печется о нем. Иоанн записал слова старца на свитке. Потом поклонился до земли двери, за которой уже снова было молчание. Все сбылось в точности: через три дня верблюд пал, а на четвертый мимо монастыря проходил купеческий караван, и купец, узнав о нужде обители, подарил брату двух молодых верблюдов. Брат плакал тогда. Не от радости о верблюдах — от умиления: Господь и вправду знает о нем, думает о нем, посылает ему даже больше, чем он просил. А Иоанн думал о другом. Он думал о том, как старец, не выходя из келлии, не видя ни верблюда, ни купца, ни даже самого брата, — видит все: и сердце брата, и пути Промысла, и час кончины животного. И как легко ему, Иоанну, быть просто голосом этого великого молчания.