— Убирайся вон из моего дома! Я не просила тебя учить меня воспитывать моего ребенка! Т...
— Убирайся вон из моего дома! Я не просила тебя учить меня воспитывать моего ребенка! Ты прекрасно знаешь, что у него аллергия на шоколад, но всё равно накормила его им! Ты настолько ненавидишь нашу семью, что готова убuть собственного внука?! Ира сама не заметила, как сорвалась на крик такой силы, что у неё даже в висках закололо. Она стояла посреди кухни, прижимая к груди сына, и чувствовала, как у мальчика дрожат плечи. Трёхлетний Лёша уткнулся лицом ей в шею, всхлипывал и тёр ладошкой щёку, на которой уже проступали красные пятна. Такие же пятна быстро расползались по подбородку и шее. На столе лежали две шоколадки. Одна — целая, в хрустящей синей обёртке. Вторая — уже раскрытая, надломленная пополам, будто кто-то не просто угостил ребёнка, а сделал это с каким-то особенно злым удовольствием. Зинаида Петровна сидела у стола, выпрямив спину, как на чужом допросе, и смотрела на невестку тяжёлым, колючим взглядом. На губах у неё ещё держалась тонкая усмешка, хотя Ира видела: свекровь уже поняла, что на этот раз дело не ограничится обычной перепалкой. — Да хватит тебе орать, — сказала Зинаида Петровна и с видом оскорблённого достоинства поправила кардиган. — В их роду, между прочим, неженок не было. Ребёнок должен привыкать к нормальной еде, а не жить на твоих запретах. Ты его скоро водой и гречкой заморишь. — Нормальной едой? — Ира даже задохнулась. — Ты нарочно дала ему шоколад! Я сто раз говорила, у него аллергия! — Аллергия, — передразнила свекровь. — У вас теперь на всё аллергия. На апельсины, на конфеты, на кошек, на жизнь. Раньше детей как-то без этих истерик растили. Лёша закашлялся, и Ира крепче прижала его к себе. В груди у неё поднимался не просто гнев — что-то тёмное, животное, от чего подкашивались колени. Она слишком хорошо знала эти красные пятна. Первый сильный приступ у сына случился в год и восемь месяцев, когда соседка по даче сунула ему кусочек вафельного торта. Тогда всё тоже началось с пары точек на щеке, а закончилось уколом в приёмном покое и полуночной истерикой Иры в больничном туалете. — Ты специально это сделала, — сказала она тихо, почти шёпотом, и именно от этого шёпота у Зинаиды Петровны дрогнули веки. — Ты не могла забыть. Ты знала. — Не смей разговаривать со мной таким тоном, — отрезала свекровь. — Я бабушка. Я лучше тебя понимаю, что надо моему внуку. Ира даже не стала спорить. Она развернулась и быстро вынесла сына из кухни. В его комнате на тумбочке уже лежали антигистаминные капли — после прошлых приступов она держала их под рукой всегда, как другие держат градусник или пластырь. Лёша уже плакал навзрыд, чесал шею, и Ире пришлось сесть на край маленькой кровати, посадить его к себе на колени, отмерить лекарство дрожащими руками и уговорить выпить. — Всё, малыш, всё, — шептала она. — Сейчас станет легче. Не трогай щёчку, солнышко, не надо. — Жжёт, — пожаловался он сквозь всхлипы. — Мам, жжёт.