— Совсем из ума выжил? Оформил кредит на полмиллиона, чтобы твоя мамочка могла сделать ...
— Совсем из ума выжил? Оформил кредит на полмиллиона, чтобы твоя мамочка могла сделать евроремонт на даче?! А то, что нам за ипотеку платить нечем в следующем месяце, тебя не волнует? Пусть продаёт свою дачу и делает что хочет, но я этот кредит платить не буду! Собирай манатки и вали жить в этот её новый ремонт, раз ты такой щедрый за чужой счёт! Оксана не собиралась в этот день устраивать никакого скандала. Наоборот, она вернулась домой раньше обычного с неожиданным чувством редкой удачи: отменили вечернюю смену в салоне, где она подрабатывала после основной бухгалтерской работы, и впервые за много недель у неё появилось два свободных часа. Она мечтала выпить чай в тишине, проверить платежи по ипотеке и, может быть, даже лечь на диван до прихода Романа. Но в прихожей на тумбочке лежала стопка почты, которую обычно никто не разбирал, и среди рекламных листовок Оксана машинально вытащила плотный белый конверт с печатью банка. Она вскрыла его уже на кухне, не снимая пальто. Через несколько секунд её пальцы похолодели. Внутри было уведомление о необходимости внесения платежа по кредитному договору на имя Романа Сергеевича Соколова. Сумма долга — пятьсот тысяч рублей. Первоначальный взнос — просрочен. Ежемесячный платёж начинался уже со следующего месяца, и размер его был таким, что у Оксаны на мгновение потемнело в глазах. Они и без того еле-еле вытягивали ипотеку, коммуналку и обычные траты. В этом месяце она уже закрыла свою кредитку, которой платили за лечение зубов, и радовалась, что хоть немного стало легче. А теперь на их семью без единого её ведома повесили ещё полмиллиона. Оксана перечитала бумагу три раза, будто надеялась, что где-то ошиблась в фамилии или сумме. Нет. Всё было ясно. Кредит взят три недели назад. Цель — потребительские нужды. Подпись Романа стояла внизу жирной размашистой загогулиной, которую она знала лучше собственного почерка. Оксана поставила конверт на стол и некоторое время просто смотрела в пространство перед собой. Потом открыла банковское приложение на ноутбуке и увидела, что с общего счёта уже ушёл первый крупный перевод — частичная оплата подрядчику. Назначение платежа было лаконичным: «материалы». Кухня поплыла перед глазами. Она вдруг отчётливо увидела не цифры, а их жизнь в ближайшие месяцы: просрочка по ипотеке, разговоры с банком, очередные подработки до полуночи, отказ от отпуска, от сапог, от нового зимнего пальто, от всего. И всё это — ради чего? Ради того, чтобы на даче Галины Петровны, Романовой матери, появилось новое крыльцо и тёплая веранда. Галина Петровна ненавидела слово «дача». Она называла это место «домиком», хотя речь шла о старом деревянном строении в сорока километрах от города, доставшемся ей ещё от покойного мужа. Домик был покосившийся, холодный, с печкой и туалетом во дворе. Но Галина Петровна последние два года рассказывала всем, что мечтает «сделать из него нормальное место для старости». При каждом удобном случае она вздыхала, что у знакомой Людмилы сын вставил матери панорамные окна, а другой соседке дочь провела тёплый пол. Роман на эти разговоры всегда реагировал одинаково — с виноватой готовностью. Он кивал, обещал, говорил, что надо будет помочь. Оксана несколько раз мягко, потом всё жёстче напоминала: сначала их собственная ипотека, потом уже чужие мечты о панорамных окнах. Когда Роман пришёл домой, на его лице была та самодовольная спокойная улыбка человека, который уверен: он совершил нечто благородное и вот-вот услышит признание. Он даже не успел толком снять пиджак. Оксана стояла посреди кухни, у стола, и белый лист дрожал в её пальцах. — Это что? — спросила она, швырнув уведомление ему в лицо. Бумага скользнула по лацкану его дешёвого серого костюма и упала на пол. Роман побледнел так быстро, что даже губы посинели. Он опустил глаза на лист, потом на жену. — Оксан… я хотел тебе сказать…