ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ
ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ Выдающийся русский советский поэт Ярослав Смеляков был мужчина весьма серьёзный. Настолько серьёзный, что нас с братом заранее предупредили бдительные и проницательные родители: к нам приезжает гость, но гость необычный, он человек грубый и ругается нехорошими словами, так что вы его лучше не доставайте своими разговорами и глупостями, а с ним обращайтесь вежливо, тогда на всю жизнь запомните. Такого еще не бывало, поэтому мы вели себя со всеми гостями ровно, Вовик, как старший слегка бычился, а я вёл себя совершенно в произвольной форме, то есть совершенно безобразно - называл по именам, «тыкал», катался на великом поэте Рубцове, как на лошадке, подбадривая его тычками в бока каблуками своих детских красных сандалий на манер гусар или улан, оснащённых шпорами, — заводил с известными композиторами Шаинским и Савельевым совершенно неполиткорректные разговоры типа: «а вы и правда евреи?», дёргал за рукав пиджака автора бессмертного стихотворения «Соловьи» и будущего Героя Социалистического Труда М.А.Дудина и шептал ему в услужливо придвинувшееся ухо: «Миша, поделись папироской»… И при всём, при том мои родители не делали никаких предупреждений, которые могли бы повлечь какие-то страшные и необратимые последствия. Не знаю как брат, а я с нетерпением и любопытством ждал появление Ярослава Смелякова. Мне он грезился жирным, волосатым и неопрятным. И вот он у нас дома, в Тейкове, на 1-й Гористой. Совершенная противоположность моим ожиданиям. Был он бледен, худощав, аккуратно подстрижен, даже лысоват. Чувствовалось, что он болеет и болеет сильно. Однако же нашел в себе силы на два-три дня посетить маленькое Тейково — исключительно по делам (отец переводил с белорусского — в основном великую национальную поэтессу Евдокию Лось), а Смеляков составлял антологию советских белорусских поэтов и к этому делу относился чрезвычайно серьёзно. Немалую роль играло и то, что отца рекомендовал Константин Симонов, великий поэт и бесстрашный человек, вытащивший когда-то Смелякова из тюрьмы. Но была и правда в предупреждениях мамы и папы: Ярослав Васильевич безбожно и непрерывно ругался матом. В том числе при женщинах и детях. Даже не так: он матом не ругался, он на нём разговаривал. О его тяжёлой судьбе я узнаю позже. Как и пойму, что никак не мог человек, отведавший фронт, окружение, пленение, концентрационные лагеря, фильтрационные лагеря, тюрьмы , этапы, пересылки, «хаты» и т.д., не использовать ненормативную лексику самого густого замеса. И не зная о нём ничего вообще, среди благодушия парадного обеда в «большой комнате» я, сидевший за столом наравне со всеми (иного не обсуждалось), торжественно встал, поднял в своей маленькой ручке фужер с лимонадом «Дюшес» чокнулся с рюмкой водки, грациозно зажатой в двух пальчиках Ярослава Васильевича, чётко и безапелляционно сообщил мэтру советской поэзии: «У нас дома матом не ругаются»! - Мальчик! Кем ты хочешь стать? - от неожиданности спросил он у меня — абы что спросить - на русском языке без всяких примесей «нехороших» слов. - Космонавтом, - выпалил я. И сразу же добавил: - Или могильщиком... (у моей бабушки в то время одна за другой умирали подруги её героической юности, и она считала долгом непременно брать меня на похороны: церемония мне нравилась). Смеляков поперхнулся водкой. - Ты хочешь могилы копать? - Нет, как разумеющееся ответил я, - гробы носить. Вы, кстати, не знаете, где учат на этих… гробоносителей. Наверное, это было смешно. Ярослав Васильевич, хохоча, сгрёб меня в охапку и поцеловал в лоб. Дважды небожители целовали меня в лоб — первым был Корней Иванович Чуковский. Мой покойный знакомец поэт Феликс Грек любил рассказывать, как его Ахматова в лоб поцеловала. Анна Андреевна, конечно, голова… Но мои Чуковский и Смеляков в сумме даже перевешивают… Ярослав Васильевич с этого мгновенья стал лучшим другом на целую неделю. Мы сидели дружно, как котята, и перебирали черепки, каменные скребки, ступки с раскопок в Сахтыше, найденные мной, а чаще подаренные большим человеком и боль