БОРЯ
БОРЯ Боря Савельев (именно так его в глаза и за глаза) именовали все представители нашего семейства — от мала (это я) до велика (это наш «матриарх», с непререкаемым авторитетом и решающим словом во всех дискуссиях, баба Настя). На самом деле был он никакой не Боря Савельев, а самый натуральный, очевидно, весьма породистый Борис Исаакович Вейц. Сейчас я даже и припомнить не могу откуда он взялся и кто его к нам доставил (спросить уже не у кого) в самом конце 1960-х годов. Сдаётся мне, что «запустил кабанчика» жизнерадостный до отвращения известный композитор Владимир Яковлевич Шаинский, с которым мой отец имел несчастье познакомиться в Москве и неосторожность — пригласить его к нам «на природу». Когда последний являл себя нам во всей красе (а это бывало частенько - Шаинский писал тогда мюзикл на цикл шуточных стихов отца про Емелю; этому музыкальному произведению, судя по всему, не удалось увидеть свет) — я старался ретироваться к своим подружкам по 1-й Гористой улице. Боря тоже был композитором и, как полагали мама и бабушка, агентом КГБ. Вероятно, они были не далеки от истины. Уж не знаю, насколько он был удачливым агентом, но композитором был несомненно хорошим. Отличный мелодист! Боря вышел из дверей Института культуры с дипломом в руках и миром звуков в голове. Его инструментом был аккордеон — мощный, многоголосый, идеальный для эстрадных оркестров и шумных танцплощадок. Он легко нашел свое место в ритмичном мире советской эстрады, его пальцы ловко бегали по клавишам баяна в джазовых ансамблях, где царили саксофоны, трубы и контрабас. Но он скучал. Ему не хватало воздуха, чистого, свистящего, горного ветра в этой плотной, бронзовой фактуре джаза. И тогда он совершил то, что позже назовут маленькой революцией. На одну из репетиций он принес не привычный аккордеон, а футляр продолговатой формы. Коллеги-музыканты с любопытством наблюдали, как он собирает три части изящного, серебристого инструмента. Это была флейта. В те годы в советском джазе она была экзотикой, почти музейным экспонатом. Первые ноты, которые он извлек, прозвучали нерешительно, но чисто — как первый луч солнца после грозы. Так, в начале 1960-х, в плотный звук биг-бэнда вплелся серебристый, летящий голос его флейты. Он стал первым, кто осмелился ввести этот академический инструмент в джазовый состав, открыв для жанра новые, невесомые горизонты. Но его творческая натура искала большего, чем просто исполнение. С 1960 года в нем проснулся композитор. Мелодии рождались сами, приходили в голову в трамвае, на прогулке, обретая сначала форму незамысловатого напева, а потом и законченной песни. Он писал легко, с улыбкой, его музыка была светлой и искренней, как ясный день. И однажды из-под его пера вышла мелодия, которой было суждено стать народной. Песня «Конопатая девчонка» — задорная, лиричная, чуть озорная — мгновенно покорила сердца. Ее подхватили главные эстрадные коллективы страны: «Самоцветы» с их бриллиантовой полировкой звука и «Поющие сердца». Песня зазвучала на всех танцполах, ее напевали на улицах, она стала неофициальным гимном молодости и легкого летнего романса для миллионов советских людей. Слава композитора росла, но Боря оставался человеком дела, творцом, а не звездой. Он нашел еще одну важную нишу для своего таланта, став музыкальным редактором легендарной радиопередачи «С добрым утром!». Каждое утро его голос, спокойный и доброжелательный, не звучал в эфире, но его вкус, его выбор музыки задавали тон миллионам пробуждений. Он отбирал песни, которые должны были будить страну — бодрые, но не резкие, не приторные. Он стал тем, кто формировал утреннее настроение целой эпохи, оставаясь за кадром, в тени славы исполнителей. Песни, написанные Борей Савельевым, пели по всей стране культовые исполнители того времени - Галина Ненашева, Мария Пахоменко, Аида Ведищева, Вадим Мулерман, Валентина Толкунова, Марк Бернес, Клара Румянова, Гелена Великанова и многие, многие другие. Боря был гораздо приятнее, чем его старший коллега Шаинский, с ним было о чём поговорить.