ГЛЕБ
ГЛЕБ Два поэта, два мира, две вселенные — Глеб Горбовский и мой отец — поэт Владимир Смирнов. Казалось, их ничто не могло связать. Горбовский — хулиганистый акмеист, любимец драгоценной Ахматовой, человек с бурлящей, как весенний разлив, жизнью. Отец — тихий, сосредоточенный житель маленького Тейкова, «ни разу не спорщик». Разными они были людьми и разными поэтами. Но что-то неуловимое, какой-то общий ритм в разнобой звучащих стихах, всё же сближал их. Возможно, острое, до боли, восприятие несправедливости. А возможно — та самая мучительная и прекрасная тяга к поэтической гармонии, которая для каждого звучала по-своему. Они часто встречались. Глеб приезжал в тейковский дом, наполняя его громким смехом, спорами, энергией большого города и большой литературы. Однажды он привёз даже своего отца, Якова Алексеевича — человека с трагической судьбой политического зэка, с выбитым глазом, десять лет прожившего в ссылке в наших сермяжных ивановских краях. Я звал его «деда Яша». Именно с этого человека, школьного учителя в глухой деревне Жилино под Кинешмой, и начался для сбежавшего из колонии хулигана Глеба новый мир — мир слова. Глеб любил рассказывать об этом переломе. Деревня Жилино. Три десятка жителей и столько же волков, воющих в морозную лунную ночь на опушке. Школа, где его отец был и завхозом, и учителем, и техничкой. Классы, в которых учились по одному-два ребёнка. И убогий фанерный шкаф, ставший вратами в иное измерение. «Толчком к моему «уходу в писатели» была книга, — говорил Горбовский. — А книга — дитя города. Под деревом книги как грибы не растут... Но повторюсь: всё же книга пришла ко мне по-настоящему в деревне». В том шкафу жили бездонные гиганты: Пушкин, Толстой, Гоголь, Достоевский, Сервантес... Пять или шесть десятков томов, но — каких! Сгусток истин, достойных Вечности. Глеб вспоминал, как трепетно держал в руках однотомник «Войны и мира», словно ему доверили дитя мира, зародыш планеты. И ещё не читая, захотелось приобщиться к этой тайне — самостоятельно. «Кощунственнейшая из дерзостей!» — смеясь и грустя, добавлял он уже много лет спустя. Эта дерзость привела его в большую литературу. Горбовский с гордостью, но без тени чванства. Дружба с Высоцким, впрочем, как многое в жизни Глеба, была яркой и недолгой — вспыхнула и угасла. Глеб Горбовский был автором одной из песен, которую пел Высоцкий. Таким образом он оказался вторым знкомцем знаменитого и любимого в народе барда, побывавшем по адресу; город Тейково, 1-я Гористая улица, 10 (первым, как мы помним был Поль Марсель; только Поль написал музыку, а Глеб — слова). Песня, правда, была «блатата блататой», и Высоцкий исполнял её не часто. Это знаменитые «Фонарики»: «Когда качаются фонарики ночные и тёмной улицей опасно вам ходить, – я из пивной иду, я никого не жду, я никого уже не в силах полюбить...» Правда, в оригинале у Горбовского было немножко не так. Высоцкий (а, скорее всего, автор нехитрой мелодии Борис Костырёв) поменял последнее пятистишие с первым. Глеб так и решил оставить в целости и сохранности эту песенную вольность: «Когда качаются фонарики ночные и чёрный кот бежит по улице, как чёрт, я из пивной иду, я никого не жду, я навсегда побил свой жизненный рекорд!» А в тейковском доме тем временем кипели свои, не менее страстные споры. Обсуждали всё — от строчки до мироустройства. И была одна тема, одна фигура, которая раскаляла дискуссию докрасна — Булат Окуджава. Глеб его нежно любил. Отец — категорически нет. Он признавал, с трудом, всего два стихотворения Окуджавы, несмотря на то, что сам Булат Шалвович весьма лестно отзывался о стихах «поэта из маленького города Тейкова». «Мы с Вами поэты разных школ», — как бы оправдывался он. И вот однажды, в один из летних вечеров 1973 года, спор об Окуджаве вышел за все мыслимые границы. Поэтический диспут, начавшийся с тонкостей метафоры, покатился, словно камень с обрыва, к взаимным упрёкам,