ЛЮБА
ЛЮБА Я всегда считал, что судьба - это такая штука, которая любит подкидывать неожиданные знакомства. Но знакомство с Любовью Сергеевной Соколовой, нашей великой землячкой из Иваново-Вознесенска, даже для меня, подростка, привыкшего ко всяким отцовским сюрпризам, стало чем-то совершенно особенным. И да, познакомил меня с ней опять же отец. Как они сами пересеклись - не знаю. Наверное, на одном из тех творческих вечеров, которых в конце 1970-х было, как грибов после дождя. Отец тогда только начинался как прозаик, а Любовь Сергеевна уже была народной артисткой. Казалось бы, что общего? Но, как выяснилось, очень многое. Помню, сидим мы в ее уютной московской квартире, пахнет чаем и книгами. А она, поправляя очки, говорит мне, недорослю с торчащими ушами и вечными вопросами на языке: - Твой отец, Минька (за всю мою долгую жизнь только две женщины назвали меня Минькой - мама и Люба), - талантище! Таких - раз, два и обчёлся. Я, конечно, кивал, стараясь выглядеть взрослым и понимающим. Но внутри все переворачивалось от гордости. А еще больше мне хотелось расспросить ее саму - про Иваново, про детство, про Георгия Данелию, за которого она вышла замуж. И что поразительно - она разговаривала со мной не как с сопливым подростком, а как с равным. Серьезно, обстоятельно, не уклоняясь даже от самых неудобных тем. Она была невероятно словоохотлива. Рассказывала не столько о славе, сколько о времени, в котором жила, и о… мебели. Да-да, о мебели! О том, как в послевоенные годы приходилось выкручиваться, как диван мог быть и кроватью, и столом, и островком стабильности в море жизненных бурь. Слушая ее, я понимал, что история - это не параграфы в учебнике, а вот эти вот диваны, чашки и смешные бытовые истории. Прошли годы. Я, как и хотел, стал журналистом. И пришел к ней уже официально - брать интервью для изданий моей приятельницы Кати, дочки Роберта Рождественского. Любовь Сергеевна к тому времени сильно постарела, поседела, пережила страшную трагедию - потерю сына. Но встретила меня так же тепло, суетливо разливая чай по знакомым еще с той первой встречи чашкам. - Любовь Сергеевна, помните вашу первую роль? - спросил я, включая диктофон. - Как не помнить! - оживилась она. - Варвара в «Повести о настоящем человеке». Та самая девушка, что тащила раненого Мересьева, Павла Кадочникова, по снегу. Вот это был актер! Чтобы правдоподобнее сыграть страдания, набил себе в унты еловых шишек - потом встать не мог. Мы все над ним смеялись, а он только кряхтел: «Зато правда!» Она говорила без умолку, и каждое ее слово было на вес золота. А еще я вспомнил, как после каждой нашей встречи в те далекие дни она непременно говорила отцу: - Володя, я обязательно добьюсь, чтобы Горбачев экранизировал твоих «Красных лебедей»! Это очень важно! Обещала. Искренне хотела помочь. Но не получилось… Ни у нее, народной артистки СССР, ни у самого Игоря Горбачева, тоже народного артиста. Двух таких титанов оказалось недостаточно, чтобы пробить стену бюрократии. «Плетью обуха не перешибешь», - как говаривал мой отец. Но систематически и убеждённо этим занимался. Перешибал... Сидя в ее гостиной, я думал о том, что творческие люди - они, как губки. Впитывают в себя всю жизнь вокруг: радости, горести, смешные случаи, глупые ситуации. Ничто не пропадает зря. А актеры, такие как Любовь Сергеевна, - они еще и умеют все это переплавить и отдать обратно - в своих героях. Она сыграла, между прочим, 368 ролей! Больше, чем любая актриса в мире. Она играла всех наших тетушек, мам, бабушек, соседок. И стала для всей страны кем-то вроде общей, любимой родственницы. - А знаешь, Минька, - сказала она вдруг, ставя пустую чашку на блюдце. - Самое сложное - это играть не героинь, а просто людей. Со всеми их смешными слабостями. Вот, например, в одной комедии мне нужно было есть во время сцены варенье прямо из банки. Так я так увлеклась, что съела почти половину, а режиссер кричит: «Стоп! Хватит! У нас бюджет на реквизит не резиновый!» Представляешь? Я представил. И рассмеялся. Она улыбнулась в