Он произнёс это между делом. Мимоходом. Как будто речь шла о кастрюле или старом пледе.
Он произнёс это между делом. Мимоходом. Как будто речь шла о кастрюле или старом пледе. Катя стояла посреди коридора и смотрела, как он застёгивает чемодан. Тот самый, который они купили перед поездкой в Турцию семь лет назад. Тогда она ещё думала, что они будут вместе навсегда. – Рада, ко мне, – позвал Олег. Овчарка не пошла. Она сидела у ног Кати и смотрела на хозяина спокойно, без суеты. - Рада! Собака встала. Подошла к нему. Обнюхала чемодан и вернулась обратно к Кате. Олег усмехнулся: – Ничего. Привыкнет. Он взял поводок с крючка и пристегнул к ошейнику. – Это же моя Рада, – тихо сказала Катя. – Наша, – поправил он. – Общая собака. Я тоже к ней привязался. В голосе не было привязанности. Совсем. Там было что-то другое – что хочет причинить боль и знает, где ударить точнее всего. Рада растерянно оглянулась на Катю. И дверь закрылась. Катя потом долго стояла в коридоре. Смотрела на пустой крючок, где раньше висел поводок. На миску у порога, он не взял миску, забыл или не посчитал нужным. Двенадцать лет она мыла эту миску. Выгуливала свою Раду в любую погоду – и в слякотный ноябрь, и в январский мороз, когда пальцы немеют уже через пять минут. Соседка Тамара Викторовна потом скажет: – Катюш, да ты поплачь. Плакать надо. Но Катя не плакала. Она просто убрала миску в шкаф. Сложила лежанку. Поставила на полку пачку лакомств, те самые, говяжьи, которые Рада любила больше всего. И стала ждать. Сама не зная чего.