Он произнёс это между делом. Мимоходом. Как будто речь шла о кастрюле или старом пледе.
Он произнёс это между делом. Мимоходом. Как будто речь шла о кастрюле или старом пледе. Катя стояла посреди коридора и смотрела, как он застёгивает чемодан. Тот самый, который они купили перед поездкой в Турцию семь лет назад. Тогда она ещё думала, что они будут вместе навсегда. – Рада, ко мне, – позвал Олег. Овчарка не пошла. Она сидела у ног Кати и смотрела на хозяина спокойно, без суеты. - Рада! Собака встала. Подошла к нему. Обнюхала чемодан и вернулась обратно к Кате. Олег усмехнулся: – Ничего. Привыкнет. Он взял поводок с крючка и пристегнул к ошейнику. – Это же моя Рада, – тихо сказала Катя. – Наша, – поправил он. – Общая собака. Я тоже к ней привязался. В голосе не было привязанности. Совсем. Там было что-то другое – что хочет причинить боль и знает, где ударить точнее всего. Рада растерянно оглянулась на Катю. И дверь закрылась. Катя потом долго стояла в коридоре. Смотрела на пустой крючок, где раньше висел поводок. На миску у порога, он не взял миску, забыл или не посчитал нужным. Двенадцать лет она мыла эту миску. Выгуливала свою Раду в любую погоду – и в слякотный ноябрь, и в январский мороз, когда пальцы немеют уже через пять минут. Соседка Тамара Викторовна потом скажет: – Катюш, да ты поплачь. Плакать надо. Но Катя не плакала. Она просто убрала миску в шкаф. Сложила лежанку. Поставила на полку пачку лакомств, те самые, говяжьи, которые Рада любила больше всего. И стала ждать. Сама не зная чего. Первые дни Катя почти не выходила из дома без особой нужды. Зачем? Выходить – тогда придется проходить мимо той скамейки у подъезда, где они с Радой каждое утро останавливались. Рада всегда садилась и смотрела на голубей – серьёзно, деловито, будто брала на учёт каждого. Теперь голуби ходили как ни в чём не бывало. Новости о Раде начали приходить сами – через третьи руки, через общих знакомых, как это всегда бывает в их небольшом районе, где все всё знают и охотно делятся. Первой позвонила Нина Петровна, соседка снизу: – Кать, ну ты слышала? Олег-то твой с собакой замучился, говорят. – Не мой, – сказала Катя. – Ну да, ну да. Так вот, эта его новая, Лариса которая, она собак не переносит. Вообще. Говорит, шерсть везде, запах. Катя положила трубку. Посидела. Рада с первого взгляда людей читала лучше любого психолога. Может, потому и не пошла сразу к нему с чемоданом. Почуяла что-то. Потом позвонила другая знакомая – Света, которая живёт в том же доме и иногда пересекается с Олегом у метро. – Катюш, он сегодня шёл злой как чёрт. Я спросила – как дела? Говорит: собака всю обувь перегрызла. Ларисину в хлам. Катя молчала секунду. – Какую обувь? – Ну не знаю. Туфли какие-то. Дорогие, наверное. Лариса же дешевые не носит. Катя представила это. И впервые за две недели улыбнулась. Дальше – больше. Погрызанный угол дивана. Катя узнала об этом от самого Олега – он написал ей сообщение, добавив короткое и злое: «Ты её специально так воспитала?» Катя не ответила. Что тут отвечать. Рада никогда ничего не грызла дома. За восемь лет ни одной вещи. Она была воспитанной собакой, потому что рядом был человек, которому она доверяла. Видимо, теперь такого человека не было. Собака справлялась как умела. Потом – ванная. Лариса закрывала её в ванной, когда приходили гости. Просто брала и закрывала – молча, без объяснений, как закрывают швабру в кладовке. Но Рада овчарка. Она никогда не сидела взаперти. Катя даже в ветклинике всегда заходила с ней вместе, договаривалась с врачами. Что происходило с Радой в той ванной, Катя старалась не думать. Но думала. Каждую ночь думала. Олег злился. Скандалил с Ларисой – из-за шерсти, из-за запаха, из-за того, что собака смотрит не так. Лариса злилась в ответ. Рада, зажатая между двумя чужими раздражёнными людьми, делала единственное, что умела: сигналила. По-своему. Доступными средствами. Портила вещи. Не слушалась. Всё это тянулось почти месяц. А последней каплей был костюм.