Старик уходил.
Старик уходил. Старуха знала об этом, чувствовала каждой частичкой своей прикипевшей к старику души. Она спокойно приняла это, внешне спокойно. Внутри боялась, хотя и знала что долго после деда не проживёт, не сможет просто. А как? Как это жить без Сашки, милому сердцу, родному и такому далёкому. Кто сказал что чувства со временем остывают? Это в ваших книгах учёных написано? Не верьте, ничего не остывает. Всё так же душа птахой трепещется от родного и любимого голоса. Это же не шутка всю жизнь вместе, шестьдесят лет, что уж говорить. Так срослись друг с другом, так сплелись, сцепились, что и минуточки друг без друга прожить не могут. Как она его одного отправит? Как одна здесь останется. Да и для чего? Для чего жить-то? Без Сашки и жизни нет. Так думает старуха, разбирая сундук, кидая вещи в три разные кучи. Это детям, на память. Хай будет, будут отца вспоминать, это по соседям раздать, а это, где самая маленькая кучка, это себе, пока не ушла, смотреть буду и вспоминать Сашу. Так размышляет старуха. - Катяяя, Катяяя, - слышит старуха слабый голос старика. -Катяяя... - Иду, иду Саша, иду милай, - старуха подхватилась, одёрнув юбку заглянула за шторку к старику. - Проснулси, Саша? Блинков можа, Саш? Блинков хош? - Катяяя, - глухо зовёт старик шаря невидящими глазами по потолку, — Катяяя.. - Ну-ну, милай, я здеси, здеси, - берёт его некогда большую, как лопата, а теперь худую и сморщенную руку в свою, почти такую же, как сухая птичья лапка, - что, что милай, я с тобой. - Катяяя, прости... Прости Каюша... - Да что ты что ты... - Не любил я тебя, - сипит старик, - прости...глупый...вернуть бы назад, всё по другому бы было Катя... - Да ладно, Саша. Что это не любил, любил, по-своему, но любил. А то бы рази мы с тобой шиисят годочков бы прожили вмесе? Ну, чё уж тожа- о... - Катяяя, дети... - Едут Саша, едут, я и телеграмму дала, ну, не я, Нина почтарка, она всё написала и Мише, и Толику, Серёже и Светланке. К вечеру Саша все приедут, ты поспи, поспи, а я тебе бульончику... - Не надо, - шепчет, - дай руку, посиди со мной, прости Катя. - Я и не серчала, Саша, я не серчала. Ты меня прости, можа не влезла бы, ни вчепилась бы в тебя, аки клещч, можа и по другому жизня твоя сложилась ба милый. - Нет, Катя, - мотает старик головой, - нет Катя, видно судьба... Скатилась мутная слеза из уголка глаза старика и покатившись по морщинистой щеке, растворилась где-то в складках бордовой, стариковской кожи. К вечеру собрались дети, сами уже старики почти. Думает старуха. Миша, старший, весь седой как лунь. Дородный, степенный, он и с детства такой. Старуха его побаивается, Миша профессор, учёный человек, живёт в Москве. - Миша, сыночек, седой ить. - Да мама, годы своё берут. Я уже дед, ты не забыла, что прабабкой стала? - смотрит пристально. - Иии, сынок, да как же, как же. Вон фотографии, Таня ,Таня -то твоя, она прислала, вон, под стеклом, все хранятся. Слева стекло там все мы и вы маленькие, и родители наши с отцом, вон дядька мой Егор, Федюшка, братик, что с фронта не вернулся, так и не дождались, ни похоронки, ничего. Баба с дедой мои старенькие уже, тётки - дядьки Сашины вон. Брат его Серёжа, ой весёлый был, как было заиграет Камаринскую ногу сами в пляс идут. А здесь, мне Митрич, сосед наш, помните дядю Пашу-то, вот он новое-то стекло сделла, там всё молодёжь. И внучатки, и правнуки вот теперь. Так что, Миша, сынок, рано мамку-то со счетов списывать. - А я ине списываю, мать. Живи долго пока вы живы, то и мы себя детьми чувствуем... Толик, братка, а может на рыбалку, а? - Можно, - и повернувшись к матери, спрашивает,- мам, можно? - А то! - улыбается старуха,- конечно можно. - Бать, а ну хватит вытягиваться лежать, - это уже Серёжа он самый младший из братьев, ещё молодцевато носит джинсы, не отрастил брюшко, весь какой-то жилистый загорелый.