— А я вас обслуживать не приглашала, — ответила Лена.
— А я вас обслуживать не приглашала, — ответила Лена. В тот вечер они с Димой снова поссорились. Он обвинял жену в том, что она специально унижает его мать. Лена напомнила, что Валентина Сергеевна неделю назад выбросила её ужин и до сих пор даже не сказала, что была неправа. — Она старше тебя, — сказал Дима. — И что? — Можно было бы проявить уважение. — Уважение работает только в одну сторону? — Опять начинается. — Оно и не заканчивалось. После этого Дима всё чаще ездил ужинать к матери. Сначала пару раз в неделю. Потом почти каждый вечер. Лена быстро привыкла, что после работы приходит в тихую квартиру и готовит ровно столько, сколько нужно ей самой. Никто не заглядывает в кастрюлю, не спрашивает, почему нет гарнира, не сообщает, что «мама делает иначе». В первые дни Дима всё ещё пытался вести себя так, будто её решение — временная демонстрация. Мог открыть кастрюлю, увидеть там одну порцию и недовольно спросить: — Ты специально ровно на себя рассчитываешь? — Да. — Даже если я дома? — Даже если ты дома. — Семь лет готовила нормально, а теперь решила принцип показать. — Семь лет я ещё верила, что ты хотя бы понимаешь, сколько сил в обычный быт уходит. Теперь не хочу. — А я, по-твоему, ничего дома не делал? — Я сейчас не составляю список твоих заслуг. Я говорю только про еду. Ты сам поддержал человека, который решил, что может выбрасывать приготовленное мной. Теперь вопрос еды решай без меня. Дима после таких разговоров начинал сердиться ещё сильнее. Ему казалось нелепым, что жена способна приготовить себе ужин и не оставить ему хотя бы половину. Он несколько раз демонстративно ставил на кухонный стол пакеты с заказанной едой, рассчитывая, что Лена заметит цену и всё-таки скажет, что проще было бы приготовить на двоих. Она ничего не говорила. Поела своё, убрала посуду и ушла в комнату. Однажды он не выдержал: — Ты реально решила из семьи общежитие сделать? — Семью? Ты почти каждый вечер у мамы. — Потому что там со мной нормально разговаривают. — Вот и хорошо. Значит, всем удобно. — Тебе вообще хочется что-то исправлять? Лена отложила ложку. — Я хотела, чтобы ты исправил одну вещь в тот вечер. Сказал своей матери не выбрасывать то, что ей не принадлежит. Ты не сделал. Потом хотел, чтобы я просто забыла. А теперь спрашиваешь, почему я не бегаю за тобой. — Да сколько можно возвращаться к этому ведру? — Пока ты считаешь, что проблема в ведре, разговаривать нам особо не о чем. После этого Дима всё чаще предпочитал ужинать у Валентины Сергеевны. Там не надо было обсуждать ни праздничный вечер, ни свою реакцию. Мать встречала его готовой едой и каждый раз находила новые подтверждения своей версии: раз Лена не готовит мужу, значит, действительно плохая жена. Диме эта логика тогда была удобна. Она снимала с него необходимость задавать себе неприятный вопрос — почему жена, с которой он прожил семь лет, вдруг перестала даже спорить за то, чтобы он оставался дома. Дима первое время возвращался домой часов в девять-десять и выглядел подчеркнуто довольным. — Мама нормальную курицу сделала, — как-то сказал он, снимая куртку. — Поздравляю. — И суп на завтра дала. — Ещё лучше. Он явно ждал, что Лена заденется. Она не заделась. Через несколько дней он сам спросил: — Тебе вообще всё равно, что я каждый день у мамы? — Ты взрослый. Хочешь каждый день есть у мамы — ешь. — Нормальная жена хотя бы поинтересовалась бы. — Нормальный муж хотя бы раз объяснил бы матери, что еду его жены нельзя вываливать в мусор. — Сколько можно одно и то же? — Вот и не начинай тогда разговор. Постепенно Дима стал оставаться у матери ночевать. Сначала объяснял, что поздно и не хочет ехать обратно. Потом просто писал, что переночует там. Через какое-то время перестал объяснять вообще. Лена не уговаривала вернуться. И это задевало его больше всего.