ПРОСТИЛА МАТЬ
ПРОСТИЛА МАТЬ Года три назад, поранней весне, скрипнула дверь моего кабинета. Заходит худенькая девчонка, в глазах испуг. Я глянула – и дыхание перехватило. Оля Звонарёва. Та самая сирота при живой матери, которую органы опеки из Ольховки увезли пятнадцать лет назад. Мать её, Клава, тогда человеческий облик потеряла. Пьяная тоска довели до того, что дитё зимой в холодных сенях ночевало, прижавшись к псу, чтобы не застыть. Помню, как увозили Оленьку – снег мел, она на родную калитку смотрела, слезы катятся. И вот стоит передо мной. Взрослая, статная, а взгляд – всё той же недолюбленной девчушки. Рядом паренёк Рома, городской. – Здравствуйте, Валентина Семёновна. Приехали дом материн восстанавливать. Жить тут хочу, семью строить. Дом Клавы в Ольховке – крыша просела, окна забиты, крапива выше головы. Взялись молодые за дело горячо. Ромка непривычный, все ладони в мозоли стёр. Оля словно пчёлка – двор от бурьяна очищала, стены мыла, выжигала за огородом горький хлам. В избе уже пахло домом. К середине лета явилась Клава. Постаревшая, сгорбленная, с пустыми глазами. Вернулась. Оля тогда ко мне прибежала: «Мама пришла. Я простить её хочу. Может, поняла всё?» Пустила. Отмыла, одела, в светлую горницу поселила. Но Клава нашла брагу, и пошло-поехало. Крики на всю улицу, поносы, посуда бьётся. Запах сивухи снова пропитал стены. Ромка терпел, но лицо осунулось, глаза потухли. В конце августа, перед Спасом, случилось. Ночь душная, стук в стекло. Оля – почти три километра бежала. Лицо белее мела. «Уехал, Семёновна. Собрал вещи, вышел на трассу, поймал попутку. Сказал, что в этом сумасшедшем доме не выдержит». Я её обняла. Она худенькая, косточки одни, колотится. «Опять одна, как в детстве. Зачем приехала? Кому я сдалась?» Утром я повела её обратно. Две недели Оля со двора не выходила. Но тут вмешался случай. Саша из Ольховки – мужик неразговорчивый, угрюмый, работал на пилораме. Овдовел рано, жил один. Иду как-то мимо – Саша стоит, смотрит на покосившийся забор. А на следующий день стук топора: забор правит, новые столбы вкапывает. Оля: «Денег нет заплатить!» А он басит: «Не за деньги делаю. Негоже молодой хозяйке с дырявым забором жить». Так и повелось. Саша после работы – к Оле. Двор поправит, покосит. А она ему ужины собирать стала. Сидят вечером, чай пьют. Клава пыталась голос поднять – Саша посмотрел тяжело, сказал тихо: «Хватит. Иди в дом». И осеклась. Зима выдалась холодная. Саша перебрался к Оле окончательно. Расписались по весне тихо, без гулянок. Оля расцвела, глаза заблестели. Теперь на почте работает. А Саша сарай отстроил, баньку срубил, даже корову завели. Клава притихла. Ноги у неё отнялись, слегла. Оля ухаживает, моет, с ложечки кормит. «Отболело, Семёновна, – говорит. – Выгорела обида. Мать она мне, жизнь дала. Пусть доживает в тепле». Пахнет в их избе пирогами да яблоками, герань на окнах цветёт. Дышится легко, словно после страшной бури. Столько в этом покое надежды, что у меня слёзы наворачиваются. Говорят, от судьбы не уйдёшь. А мне кажется – судьбу мы сами строим. Через боль, труд и прощение. А вы смогли бы простить мать, которая отняла детство?