Человек невидимый
Человек невидимый #всёподелу Недавно я репостнула текст Дины Рубиной о доме престарелых. Там была глубоко дементная Галя, часами монотонно повторяющая "мама, мама". И были окружающие, которые иногда не выдерживали и говорили ей: "Галя, хватит" или даже "Галя, заткнись". А потом внезапно выяснилось, что Галя иногда вполне связно отвечает — помнит отчество, год рождения. И что руки отморозила на войне. История, конечно, очень сильно бьёт сразу в несколько наших триггеров, но под постом возник разговор "вбок", и он про важное тоже. Одна читательница написала, что тяжёлая деменция вызывает у неё настоящий, почти хтонический ужас. Потому что в человеке исчезает то, по чему мы обычно и узнаём человека: речь, разумность, соблюдение правил, возможность договориться, предсказуемость поведения. Остаётся тело, внутри которого живёт что-то чужое, непонятное и страшное, и спастись от него как раз можно умеренной вербальной агрессией. Безусловно, в обоих утверждениях есть зерно истины, но есть но. Важно не впасть ни в одну из двух крайностей. Первая удобная и красивая, ее любят всяческие “белые пуховики” из тех, кто ни разу не ухаживал за такими людьми. Называется "хороший родственник никогда не раздражается". Хороший ухаживающий терпелив, ласков, принимает всё происходящее и вообще желательно светится изнутри мягким золотистым светом. Немножко, правда, напоминает "степфордских жен" — идиллия, за фасадом которой триллер. Но у хорошего родственника почему-то тоже есть нервная система. И если он ухаживает за человеком, который кричит, пачкается, не узнаёт его, может ударить, обвинить, сорвать подгузник, — то однажды эта система станет нервной не только по названию. Потом ухаживающему может быть перед собой стыдно, и совершенно точно это все негативно скажется на его здоровье. Поэтому я бы вообще не стала обсуждать, имеет ли ухаживающий право иногда сорваться. Он всё равно иногда сорвётся — а если ресурса нет, уход в одни руки, и прочее, то даже и не иногда. Вопрос, по-моему, в другом — не уйдем ли мы к другой крайности. Это когда мы совсем не видим в человеке человека. Вот та самая “старая плоть”, оболочка, которую мы видим глазами. Глаза могут быть в очках или иметь свои идеальные диоптрии, но всё равно мы увидим ими только оболочку, с этим ничего не поделаешь. И тогда любую агрессию в адрес тяжёлого больного люди могут оправдывать тем, что “так психика защищается”, “он все равно ничего не понимает”. Да, защищается. Да, возможно, человек ничего не понимает (что достоверно неизвестно все же). Да, страх, отвращение, раздражение — понятные и объяснимые реакции. Но они все же скорее маркер тяжести состояния ухаживающего. Если он время от времени вербально срывается — возможно, его “батарейка” мигает красным. А если это уже становится способом общения с подопечным — значит, ситуация зашла слишком далеко . И то ли ресурс ухаживающего исчерпан, то ли сама система ухода стала нездоровой. В любом случае надо искать возможности ее пересматривать. А еще — и так сделал медбрат Ури из той истории — можно попробовать раскрасить опустевшую “оболочку” красками прошлого. Знать, что человек когда-то трудился в тылу, или воевал с фашистами, или вырастил десять детей — немножко оживляет в наших глазах того, в ком нам уже трудно увидеть личность. И не обязательно нужны яркие фломастеры героического прошлого — акварель простой, обычной жизни ничуть не менее ценна. А еще можно попробовать смотреть не глазами, но для этого надо знать — или хотя бы верить — что внутри каждого есть дух, который не исчезает со смертью физического тела. Но на это, по-моему, способны очень немногие, и это уже запредельный уровень осознанности (или святости, как ни назови). Да и то, знать мы можем, но реагируем-то всё равно своим человеческим сознанием и телом. Наверное, самое важное здесь — чтобы человек не стал для нас невидимым раньше, чем умер. В общем, сложно это все, как ни крути. Жизнь вообще непростая штука, не черно-белая. Но интересная, ничего не скажешь)