- Свадьбу отменяй, Семёновна!, - прошептала мать жениха в утро праздника...
- Свадьбу отменяй, Семёновна!, - прошептала мать жениха в утро праздника... Ох, и денек тогда выдался… Помню его так, будто вчера было. Солнце с утра разлилось по небу, как мед по блюдцу, - яркое, щедрое. Воздух звенел от птичьих трелей и пах пирогами - вся деревня гудеть готовилась. Еще бы, Полинку нашу, светлячка нашего, замуж выдавали. А жених, Игорь, - парень ладный, работящий, тихий, на Полину свою смотрел - не надышался. Вся деревня за них радовалась, мол, вот она, настоящая любовь, как в книжках пишут. Я в медпункте с утра прибиралась, окна нараспашку открыла, чтоб запахом праздника и мой казенный дом пропитался. Думаю, отработаю до обеда, да и пойду молодых поздравлять. И тут дверь моя скрипнула так жалобно, будто не открыли ее, а ранили. На пороге стояла Галина Николаевна, мать Игоря Знаете, дорогие мои, есть женщины-кремень, а есть - скалы. Галина из последних была. Вдова, сына одна поднимала, хозяйство на ней железной хваткой держалось. Никогда слезы ее никто не видел, никогда жалобы не слышал. А тут стоит - и не она. Платок на голове сбился, лицо серое, как осеннее небо перед дождем, а глаза… глаза такие, будто в них не жизнь, а выжженная земля. Смотрит на меня и молчит, только губы дрожат. - Галя? Что стряслось? Игорю плохо? - кинулась я к ней, уже нашатырь в уме прикидывая. Она головой мотнула, да так медленно, словно шея у нее чугунная. А потом выдохнула одно только слово, тихое, как шелест сухих листьев: - Отменяй. Я аж замерла. - Что отменяй, Галечка? Давление подскочило? Сейчас таблеточку… - Свадьбу, Семёновна, - прошептала она, и в этом шепоте было столько горя, что у меня у самой сердце в пятки ушло. - Свадьбу отменяй. Нельзя им. Я ее под руку взяла, а рука ледяная, будто неживая. Усадила на кушетку, застеленную казенной клеенкой, налила в граненый стакан воды из графина. - Да ты что удумала, Галина? Утро свадебное! Люди столы накрыли, невеста поди уж в фате перед зеркалом крутится. Перенервничала ты, мать. Сейчас валерьяночки накапаю, все и пройдет. Она стакан взяла, а пальцы так трясутся, что вода выплескивается. Сделала глоток, и вдруг как зарыдает - не по-бабьи, в голос, а тихо, страшно, всем телом содрогаясь. Без слез. Просто сухие, рваные всхлипы. - Нельзя им, Семёновна… Грех это… смертный грех… Смотрю я на нее, и холодок по спине у меня пробегает. Понимаю, что дело не в нервах. Тут беда, да такая, что и представить боязно. Я села рядом, руку ей на плечо положила и молчу. Иногда, знаете, молчание лечит лучше всяких слов. Оно как компресс на рану - не исцелит, но боль немного утишит. Минут десять мы так сидели. Только ходики на стене тикали да сердце Галино колотилось - я его, кажется, через всю комнату слышала. - Рассказывай, - говорю тихо. - Что за грех такой, что жизнь детям ломать готовa? Она подняла на меня глаза, а в них - бездна. - Поля… - начала она и запнулась. - Полина… она