Смотрю - сидят наши старики на лавочке у ворот. Галина голову ему на плечо положит, а о... — 3 июня 2026 г. в 10:05:01.436
Смотрю - сидят наши старики на лавочке у ворот. Галина голову ему на плечо положит, а он своей большой, натруженной ладонью её волосы гладит. Молчат. А вокруг сверчки поют, да где-то далеко собака брешет. И столько в этом молчании было нежности, столько заботы, что у меня каждый раз ком к горлу подкатывал. Они ходили вместе на речку. Не купаться, нет. Просто посидеть на бережку. Миша рассказывал ей про молодость, вспоминали, как дом строили, как детей крестили. Словно хотели наговориться на целую вечность вперед. В сентябре иду мимо их двора, смотрю - возится Миша за домом. Земля-то от осенних дождей сырая, вязкая - к лопате так и липнет, тяжело ему её ворочать. Подошла я поближе, облокотилась на забор. - Бог в помощь, сосед! - говорю. - Чего это ты сажать удумал, осень ведь на дворе? - Да вот, Семёновна, яблоньки раздобыл, - отвечает он. - Три саженца. Самое время им сейчас укореняться. Я смотрела на эти тонкие прутики, торчащие из сырой земли, и только вздохнула тяжело. - Миша, - говорю тихо, - так ведь яблоня... Пока приживется, пока первые яблочки на ветках завяжутся - это ж сколько времени-то пролетит... А он комья земли лопатой аккуратно прихлопывает. Дышит тяжело, с хрипцой, пот со лба рукавом смахнул, а сам улыбается так светло, так по-доброму: - А это, Семёновна, не для меня. Это Гале. Она яблочки свои, домашние, страсть как любит. Вот будут яблочки по осени поспевать, она компот сварит, меня добрым словом вспомнит... И так мне горько стало от этих слов. Ведь понимал человек, что не увидит он ни этих листьев весной, ни яблок наливных. А сажал. Для неё сажал. Октябрь выдался стылый. По утрам лужицы тонким ледком покрывались, ветер по огородам сухую ботву гонял. В ту ночь я долго уснуть не могла. Всё ворочалась, слушала, как ставни поскрипывают. А на рассвете, только-только небо посерело, стук в окно. Громкий, отчаянный. Накидываю платок, выбегаю на крыльцо. Стоит Галина. В одной ночной рубашке, поверх только шаль наброшена, на ногах калоши. Стоит, за косяк держится, а лица на ней нет. Белая вся, как мел. - Валя... - выдохнула она только одно слово. И всё. Бежали мы к их двору молча. Зашли в избу. Пахнет теплом, хлебом вчерашним и... тишиной. Такой звенящей тишиной, от которой в ушах ломит. Михаил Федорович лежал на своей половине кровати. Глаза закрыты, руки поверх одеяла сложены. Лицо спокойное, умиротворенное. Ушел он тихо, во сне. Без боли, без стонов. Словно просто уснул после долгого, тяжелого рабочего дня. Галина подошла к нему, опустилась на колени. Взяла его холодную руку в свои ладони, прижалась к ней щекой и замерла. Я стояла в дверях, не смея нарушить их последнее прощание. А потом мой взгляд упал на подоконник. Там, на чистом белом полотенце, стояли три новых глиняных горшка. В них была насыпана свежая, черная земля, а из земли тянулись росточки молодой герани. Галиного любимого цветка. Рядом лежал старый Мишин нож, которым он землю рыхлил, и стояла кружка с недопитой водой. Я подошла ближе. Земля в горшках была еще влажной. Значит, он посадил их вчера вечером. Перед тем, как лечь в постель, с которой уже не встал. Галина тоже увидела их. Поднялась медленно, подошла к окну. Провела дрожащими пальцами по краю глиняного горшка. Потрогала маленький зеленый листик. - Он ведь знал... - прошептала она сорванным голосом, и вот тогда из её глаз хлынули слезы. Крупные, горячие. - Валя, он же знал, что уходит. И цветочки мне посадил... Чтобы я утром встала, а у меня живое на окне... Чтобы было о чем заботиться... Она обхватила эти горшки руками, прижала к груди и горько, беззвучно заплакала. А я подошла, молча обняла её за вздрагивающие плечи, и у самой ком в горле встал. Так мы и стояли вдвоем, не проронив больше ни слова. Вот ведь как бывает, милые мои. Смотрю я на эти цветы, когда захожу теперь к Галине проведать её. Растут они, тянутся к солнышку, цветут буйным красным цветом.