Она стояла во втором ряду, восьмая слева. Маленькая, деревянная, с круглой головкой без...
Она стояла во втором ряду, восьмая слева. Маленькая, деревянная, с круглой головкой без всякой короны. И у всех на доске было своё мнение о том, кем ей быть. Ферзь говорил: «Ты ходишь только прямо и на одну клетку. Это даже не танец, это дорога домой». Ладья поддакивала: «Я хотя бы по прямой лечу. А ты топчешься». А кони — те просто ржали, потому что умели ходить буквой «гэ» и считали это признаком большого ума. Пешка молчала. Она знала одно: надо идти вперёд. И шла. И тут началось то, о чём потом на доске рассказывали годами. Сначала ей пришлось пройти сквозь своих. Кто-то толкал её в бок, потому что сам хотел на её место. Кто-то шептал за спиной: «Смотрите, эта выскочка. Куда она лезет, у неё и короны нет». Сплетен было больше, чем фигур. Про неё говорили, что она просто хочет быть заметной, что она не по чину смелая, что такие, как она, доходят до края и там остаются ни с чем. Она не спорила. Спорить на доске — значит потерять ход. А потом было поле боя. Настоящее. Её прикрывала ладья — и ушла, её держал конь — и упал. Она видела, как рядом снимают с доски тех, кто был ей дорог, и как её саму дважды могли убрать, но обошлось. Она шла. Клетка, вторая, третья. Её били, на неё давили, её пытались разменять на что-то более нужное. Один раз она стояла у самого края, на волоске, и все уже решили, что вот теперь точно всё.