К шести часам мы вышли к высокому кресту. Он стоял на левом берегу. Чёрный, вырезанный ...
К шести часам мы вышли к высокому кресту. Он стоял на левом берегу. Чёрный, вырезанный из дерева, он возвышался посреди поляны, слегка наклонённый в сторону. Оставалась одна проблема — Белая. Нам нужно было перейти её вброд. Миша ступил первым, протягивает руку и говорит: «Идём!» В моей голове уверенность боролась с сомнением, и я пошла. Ледяная вода хлынула в и без того промокшую обувь. Он шёл, перебирая ногами по скользким камням и держа меня крепко за руку. Течение подбивало, заставляло держать равновесие и идти медленно. Вода дошла до середины бедра. Сначала я ничего не чувствовала — шок. А потом, когда вышли на берег, мышцы сковало ещё больше. Мы стояли на территории бывшего женского старообрядческого монастыря, на карте помечено как «Урочище Белорецкий Поморский скит». Слева на возвышенности — разрушенная конюховка, загоны, огромное поле. Говорят, здесь жили женщины, упоминался разный возраст — от 14 до 82 лет. В 1923 году общиной правила Иустинья Бобровская. Потом всё рухнуло: раскулачивание, революция, новый формат жизни… Я стояла на берегу, глядя на просторы. Шум реки заглушал собственный пульс. Миша поднялся на холм. Ветер, холодный и злой, пронизывал до костей. Мы дошли до этого места — забытого, заброшенного, будто вычеркнутого из существования. Здесь мы переступили ту самую невидимую грань, где реальность истончается, а осознание происходящего вдруг становится больше, чем ты способен вместить. И каждый раз, когда это случается, я чувствую тихую, но искреннюю гордость за себя, за то, что мы осмелились зайти так далеко. Аура диких мест здесь осязаема почти физически: она вибрирует в воздухе, шепчет под ногами, дышит в лицо холодным ветром. В такие моменты ты перестаёшь быть просто человеком — ощущение, что становишься частью этой земли, её молчаливым свидетелем. И после таких походов внутри разливается странная, пьянящая полнота. Возвращаясь, чувствуешь себя максимально живой.