И немного прозы:
И немного прозы: Семейные ценности. Деревня Заречье утопала в золоте сентябрьского солнца. Воздух был чист и прозрачен, пахло яблоками из садов и дымком из печных труб. Алексей, крепкий мужчина лет сорока, рубил дрова у сарая. Рядом, на крыльце старого, но ухоженного дома, сидела его жена, Анна, и перебирала ягоды, а их трое детей — старший сын Павел, дочь Маша и младший Миша — гоняли по двору, заливаясь смехом. Алексей остановился на мгновение, вытер пот со лба и посмотрел на свою семью. В этом простом, будничном мгновении была вся его жизнь, вся её суть и смысл. Вот они — его ценности. Крепкая семья, где муж — опора, жена — хранительница очага, а дети растут в любви и уважении к старшим. Он вспомнил своего деда, который говорил: «Семья — это как корень у дерева. Чем он глубже и крепче, тем выше дерево растёт и никакой ветер его не сломит». Эти слова были для Алексея не просто красивой фразой, а законом жизни. Вечером, когда вся семья собралась за большим деревянным столом, приехал его двоюродный брат, Сергей, который уже десять лет жил в Европе. Он приезжал редко, и каждый его визит был событием. Но в этот раз Сергей был мрачнее тучи. — Что случилось, брат? — спросил Алексей, наливая ему горячего чая. Сергей долго молчал, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. — Я, наверное, вернусь, — наконец сказал он. — Не могу я там больше. — Почему? Работа ведь хорошая, дом… — Дело не в работе, Лёш. Дело в том, что мир там с ума сошёл. Всё, чему нас с тобой учили, всё, что мы считали правильным, там теперь называют «отсталым» и «нетолерантным». Сергей рассказал, что в школе его дочери теперь преподают уроки, на которых детям объясняют, что они могут выбрать себе любой пол, что семья — это не обязательно мама и папа. Что традиционные роли мужчины и женщины — это «вредный стереотип». — А недавно, — продолжал Сергей, и голос его дрогнул, — на главной площади города устроили какой-то «арт-перформанс». Люди в масках с рогами, с перевёрнутыми крестами, выкрикивали какие-то заклинания. Они называли это «свободой самовыражения». А на самом деле — это был откровенный сатанинский ритуал. И никто слова не сказал! Полиция стояла рядом и охраняла их «право на самовыражение». Если бы кто-то вышел с иконой и начал молиться, его бы тут же обвинили в оскорблении чувств этих… артистов. Анна перекрестилась. Дети, притихшие, слушали разговор взрослых. — Это и есть их хвалёная толерантность, — горько усмехнулся Сергей. — Они настолько толерантны ко всему, что стали терпимы к откровенному злу. Они терпят разрушение семьи, терпят пропаганду извращений среди детей, терпят глумление над верой. Они боятся назвать чёрное — чёрным, а белое — белым. Эта толерантность — как болезнь, которая разъедает их изнутри. Они открыли двери для всего, и в эти двери хлынула грязь, которая теперь их топит. Они защищают права кого угодно, кроме прав нормального, здравомыслящего человека. Алексей слушал и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он посмотрел на своих детей, на жену, на икону в красном углу. Всё, что рассказывал брат, казалось диким, немыслимым кошмаром. — Они говорят, что мы, в России, — отсталые, — сказал Алексей. — Что наши семейные ценности — это пережиток прошлого. Но я смотрю на них и понимаю: это не мы отстали, это они ушли не в ту сторону. Они заблудились в своей свободе, которая превратилась во вседозволенность. Они променяли Бога на дьявола, семью — на одиночество, любовь — на мимолётные удовольствия. Сергей кивнул. — Именно так. Их мир рушится, потому что у него нет фундамента. А наш фундамент — вот он. — Он обвёл взглядом комнату: потрескивающую печь, стол, за которым сидит семья, икону, за которой чувствуется защита предков. — Вера, семья, любовь к своей земле. Это то, что они потеряли и что мы должны сберечь. Любой ценой.