Жара стояла такая, что даже куры в пыли не копошились, а лежали с раскрытыми клювами, с... — 24 августа 2026 г. в 00:19:00.476
Жара стояла такая, что даже куры в пыли не копошились, а лежали с раскрытыми клювами, словно приговорённые. Мы сидели на крыльце с матерью, пили тёплый квас, и молчание наше было тягучим, как этот самый июльский воздух. Последние недели в доме творилось что-то неладное: мелкие ссоры перерастали в скандалы, отец, обычно спокойный, начал пить, а я, кажется, впервые в жизни огрызнулась на бабку. Неизбывная усталость висела на всех, как мокрый тулуп. И тут мы увидели её. Марфа Степановна, наша соседка через три дома, шла не по улице, а прямо через наш огород, по краю картофельного поля. Шла странно, не глядя под ноги, что-то бормоча и размашисто разбрасывая руками. Белый платок на её голове ярко рдел в солнце. Мать мёртвой хваткой вцепилась мне в руку. – Смотри, – прошептала она, и голос её дрогнул. – Бросает. Это она порчу наводит. На нас. До этого момента я бы лишь усмехнулась. Выросла в городе, приезжала к бабке на каникулы. Все эти деревенские суеверия казались мне пережитками. Но сейчас, глядя на сухую, угловатую фигуру, мелькающую между картофельной ботвы, на её сосредоточенное, искажённое не то злобой, не то экстазом лицо, я почувствовала ледяной ком в животе. Всё сошлось. Ссора с Марфой случилась прошлой осенью из-за межи – наш пёс будто бы порвал её цыплят. С тех пор она нас не замечала, а если встречала – глаза отводила, что здесь считалось худшим из знаков. В тот вечер отец, придя с работы, снова накричал на мать из-за холодного супа. Я не выдержала, хлопнула дверью и вышла на улицу. И будто сама судьба меня вела – я свернула не к реке, а на задворки, к старому, покосившшемуся дому Марфы. Из щели в ставне сочился желтоватый свет керосиновой лампы. И я подкралась. Заглянула. Она сидела за столом, а перед ней лежал наш семейный снимок – тот самый, где мы все вместе у крыльца. Рядом стояла миска с мутной водой и лежал пучок какой-то травы. Марфа водила над фотографией пальцем с длинным, грязным ногтем, шептала что-то беззвучное, прерывистое. Её глаза в полумраке казались чёрными дырами. Меня охватил такой первобытный страх, что я едва не вскрикнула. Это было уже не смешное колдовство, а нечто настоящее, липкое, злое. Она вкладывала в свой шёпот всю свою старую, заплесневевшую обиду. Я не помню, как добежала домой. Дрожала мелкой дрожью. Рассказала всё родителям. Отец хотел было идти «разбираться», но бабушка остановила его. – Силой тут ничего не возьмёшь, – сказала она мрачно. – Надо снять. Дайте мне соль, новый нож и рубаху, что на тебе, дочка. Бабка никогда не была знахаркой, но что-то помнила от своей матери. Ночью, когда все спали, она вышла во двор. Я следила из окна. Она очертила вокруг дома широкий круг солью, воткнула у порога нож остриём в землю, а мою рубаху, вывернутую наизнанку, трижды обнесла вокруг избы, тихо что-то приговаривая. Ритуал был простым, почти бытовым, но в той гнетущей тишине он обрёл странную силу. Мне показалось, будто тяжёлый, невидимый полог, накрывавший нас, чуть дрогнул и приподнялся с одного края. Наутро мы проснулись, и будто кто-то вынул вату из ушей. Ссориться не хотелось. Отец, потягиваясь, сказал: «Что-то я вчера погорячился…». А через день случилось нечто. Марфа Степановна поскользнулась у своего колодца и сломала руку. Говорили, кричала не от боли, а от ярости, выкрикивала какие-то странные слова. Мы не радовались её несчастью. Напротив, мать отнесла ей банку парного молока. Марфа приняла её молча, не глядя в глаза. А когда гипс сняли, она уехала к дальней родне в город. Никто не провожал её. Дом её стоит пустой, окна заколочены. А у нас воцарился мир. Тот самый, обычный, бытовой мир с лёгкими ссорами и быстрыми примирениями.