Артём привык решать вопросы деньгами и стальными нервами. Его небоскрёбы росли из болот...
Артём привык решать вопросы деньгами и стальными нервами. Его небоскрёбы росли из болот, а сделки закрывались там, где другие отступали. Но когда его десятилетняя Маша начала таять — без температуры, без боли, просто угасая, как свеча, — весь его прагматизм рассыпался в пыль. Профессор Смирнов, светило с европейским именем, вёл себя как нашкодивший стажёр. Анализы чисты, томограмма идеальна, но девочка теряет вес, силы и свет в глазах. «Психосоматика», — вынес вердикт профессор, пряча глаза. Эти слова Артём запомнил, как пощёчину. Друг Игорь, старый циник и партнёр по стройке, вдруг заговорил о бабе Клаве. — Ты в такие сказки не веришь, но у неё очередь. Она мою тёщу от "случайного" отравления вытащила. Съезди. Артём не верил. Но, слушая пустые разговоры врачей он взял дочь и поехал через три области в деревню, где дороги кончались у покосившегося забора. Баба Клава оказалась сухой старухой с цепкими глазами. Она долго молчала, держа Машу за руку, затем сказала: — Девочку не лечить надо — спасать. Её медленно травят. Металл в ней, как в старом руднике. Оставляй на две недели. — Это же абсурд, — начал Артём, но старуха оборвала: — Хочешь живой — оставляй. Он оставил. Жена Наталья звонила каждый час, плакала, требовала вернуть девочку домой. «Она же там умрёт от антисанитарии! Я не позволю!» Артём согласился привезти Машу на выходные. Девочка выглядела лучше: щёки порозовели, аппетит вернулся. Наталья обнимала падчерицу, улыбалась, варила её любимое вишнёвое варенье. Через четыре дня Маша снова стала гаснуть. Ребёнок не поднимался с кровати, и даже сильное обезболивающее не пробивало безразличие. Артём, не слушая гневных криков Натальи, в три часа ночи повёз дочь обратно к бабе Клаве. Старуха взяла Машу на руки, как котёнка, и прижала к груди: — Успели, слава Богу. Смотри. Она вынесла банку варенья, которую Наталья сунула им в дорогу. Открыла крышку — запахло вишней и чем-то сладковато-металлическим. Баба Клава провела над ней рукой, пошептала, затем вылила в миску с молоком. Молоко зашипело и почернело. — Вот твой диагноз, милок. Не профессор тебе нужен, а следователь. Твоя жена льёт это в банку каждый день. Дозу рассчитала — чтоб через два-три месяца всё выглядело как болезнь. Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног. Наталья? Та, что целовала Машу в лоб? Та, что настояла на возвращении домой, когда девочке стало легче? Он задал только один вопрос: — Зачем? Приехав домой, он молча выложил на стол чёрное молоко и банку варенья. Наталья побелела и опустилась на стул. — Ты всё время ездил к своим стройкам, — прошептала она. — А она — твоё продолжение. Я хотела, чтобы ты остался только моим. Понимаешь? Только моим... Артём не понимал. Он смотрел на красивую женщину, которая годами носила маску, и видел лишь пустоту. Он вызвал полицию. Экспертиза нашла в варенье ацетат свинца — старый токсин, действующий незаметно. Суд приговорил Наталью к семи годам колонии общего режима. Сейчас Артём сидит на веранде бабы Клавы и смотрит, как Маша гоняет котят по траве. Девочка смеётся — звонко, по-живому. Старуха стоит рядом, руки на поясе. — Оставляй её у меня до осени. А сам думай, как жить дальше без злости и без чудес. Чудес нет, сынок. Есть только правда. И варенье, которое нельзя никому доверять. Артём кивает. Он построил сотню зданий, но только сейчас начал понимать, как возводится жизнь — не на деньгах, а на умении отличить настоящее от мнимого. Маша бежит к нему с полевым цветком в руке. Он обнимает её и чувствует, как в груди что-то оттаивает. Прошлое осталось позади. Впереди — медленное, трудное, счастливое строительство с чистого листа.