И в этот самый миг произошло настоящее чудо, от которого у Ольги из глаз брызнули горяч...
И в этот самый миг произошло настоящее чудо, от которого у Ольги из глаз брызнули горячие, беззвучные слезы. Даша, почувствовав это человеческое тепло, вдруг раскрыла свои микроскопические пальчики и... крепко, изо всех своих крошечных сил, обхватила Ольгин указательный палец. Этот жест был таким отчаянным, таким доверчивым и сильным, что Ольга почувствовала, как между ними в одну секунду протянулся невидимый, но абсолютно неразрывный канат. Крошечные пальчики Даши сжимали её палец так, словно эта маленькая, брошенная всем миром, девочка нашла свою единственную соломинку в бушующем океане. Она зацепилась за Ольгу, как за саму жизнь. Монитор над кувезом, до этого тревожно и прерывисто пищавший, показывая скачущий пульс, вдруг издал ровный, длинный сигнал. Цифры на экране начали медленно меняться. Частота сердечных сокращений Даши, только что зашкаливавшая за сто семьдесят ударов, начала плавно опускаться, стабилизируюсь на нормальной отметке. Уровень кислорода в крови пополз вверх. Малышка перестала судорожно метаться под куполом, её дыхание стало более ровным и глубоким. Она успокоилась, защищенная теплом Ольгиной руки. Ольга стояла в полумраке реанимационного бокса, согнувшись над пластиковым кувезом, со слезами, катящимися из-под медицинской маски, и не шевелилась. Ей было абсолютно плевать, что затекли ноги, что спину ломило от неудобной позы. Она готова была стоять так часами, сутками, всю жизнь, лишь бы не убирать этот палец, лишь бы дарить этой крохе свое тепло и свою силу. В этот момент Ольга окончательно поняла, что все её прежние страхи про ипотеку, нянь, ночную работу и финансовые кризисы — это такая ничтожная, пустая шелуха. Всё это решаемо. Всё это можно заработать, пересчитать, оптимизировать. Главное было здесь, под её пальцами. Эта маленькая «неликвидная» жизнь, которая выбрала её своей матерью. Медсестра, бесшумно подошедшая сзади, чтобы проверить показатели на мониторе, остановилась и удивленно посмотрела на экран, а потом на Ольгу. В её глазах, привыкших к больничной рутине, мелькнуло искреннее изумление. — Ну надо же... — прошептала медсестра, качая головой. — Она у нас вторые сутки выдает жуткую тахикардию, мы её успокоительными накачать толком не можем из-за порока сердца. А тут... Смотрите, пульс в норму пришел. Надо же... Чувствует она вас, Ольга Петровна. Точно чувствует. Настоящая мать пришла. Ольга ничего не ответила. Она лишь продолжала смотреть на Дашу через пластиковое стекло, бережно удерживая её крохотную ручку в своей ладони. Внутри Ольги звенела абсолютная, железобетонная уверенность: они прорвутся. Они перенесут любые операции, выдержат любые диагнозы и победят саму смерть. Потому что теперь они были не одиноки. Теперь у них была одна любовь на двоих. И эту любовь никакой экономический кризис отнять у них не мог. Назад в палату она вернулась только тогда, когда дежурный врач строго напомнил, что время посещения реанимации подошло к концу. В палате её ждал еще один ледяной душ, но уже от обычного человеческого опыта. Соседки, которые еще в обед шушукались про «главную героиню клиники», теперь смотрели на Ольгу с тяжелым, подавленным вздохом. Они видели, откуда она пришла, видели её заплаканные, но упрямые глаза, и не смогли смолчать. Первой не выдержала Люба. Она со вздохом отложила в сторону вязание, неловко переминаясь на своей койке, и тихо начала, как бы заранее извиняясь :— Оля... Ты девка умная, не обижайся на нас, старых, что лезем не в свое дело. Грех, конечно, так говорить, и девчушку жалко до смерти... Но ты хоть представляешь, на какой крест себя добровольно нанизываешь? Ладно бы здоровый был ребеночек, а тут ведь... инвалидность чистая. — Да, Олечка, — поддержала её со своей кровати бледная Марина, молодая мама двоих детей. — Ты пойми, мы ведь добра тебе желаем. У меня старший в три года обычным бронхитом с осложнением заболел, так я за две недели в больнице чуть умом не сошла. Ночами у кроватки сидела, каждый вздох ловила, выла в подушку от беспомощности, когда у него т