Глава 18.
Глава 18. Операционные лампы над столом медленно погасли, оставив хирургическую бригаду в привычном, тусклом дежурном полумраке. Профессор Ковалев сделал последний, аккуратный узел на стерильной нити, бережно расправил края марлевой повязки на груди маленькой Даши и медленно опустил руки. Операция, длившаяся долгие семь часов, была завершена. — Анестезиолог, переводите на ИВЛ, показатели стабильные. Транспортировка в реанимационный бокс через десять минут, — негромко, глухо скомандовал он под маской. Ковалев отошел от операционного стола, и только сейчас, когда адреналиновый шторм внутри, наконец, утих, его накрыла свинцовая, чудовищная усталость. Медсестра помогла ему развязать тесемки хирургического халата. Когда тяжелая стерильная ткань соскользнула с его плеч, Ковалев ощутил, как легкий сквозняк из вентиляции лизнул его спину — тонкая синяя медицинская рубашка под халатом была насквозь, до самой последней нитки, мокрой от пота. Внутри профессора бушевала глухая, ледяная ярость на самого себя. Профессионал с тридцатилетним стажем, человек, перед которым благоговели интерны и на которого молились матери, сейчас испытывал жгучее, почти осязаемое чувство вины. Он был зол на себя так, как не был зол уже очень много лет. Ему казалось, что там, в самом начале, когда крошечное Дашино сердечко выдало фибрилляцию на первом надрезе, он думал слишком долго. Целых три секунды! В его профессии эти три секунды оцепенения, этот внезапный укол секундной растерянности перед хрупкостью маленького пациента могли стать роковыми. Ковалев мысленно казнил себя за то, что едва не упустил, едва не погубил эту сероглазую малышку, которая так отчаянно цеплялась за жизнь. Он знал, что действовал по инструкции, что адреналин и дефибриллятор были применены вовремя, но собственный внутренний суд совести был неумолим: - Растерялся. На мгновение, но растерялся. Не имел права. — Всем спасибо за работу. Бригада свободна, — коротко, хмуро бросил профессор, даже не взглянув на ассистентов, и направился к выходу. Хирурги не имеют права на слабость, но себе этот секундный страх он не простит никогда. Ковалев подошел к раковине, долго, механически смывал с рук мыльную пену, глядя на свое осунувшееся, постаревшее лицо в зеркале. Ему нужно было выйти в коридор. Он прекрасно знал, что там, за двойными дверями шлюза, на жесткой больничной банкетке все эти семь часов сидит мать. Бледная, статная женщина со строгим взглядом серых глаз, которая верила ему как богу. И сейчас она подойдет к нему. Будет заглядывать в лицо, ловить каждый вздох и спрашивать, как прошла операция. Профессор глубоко выдохнул, заставил свои плечи распрямиться, вернул лицу маску привычной, непроницаемой уверенности и толкнул маятниковые двери коридора. Ольга вскочила на ноги мгновенно, едва послышался глухой стук открывающейся двери. За ней тут же поднялась Антонина Ивановна, крепко прижимая к груди молитвослов. Ольга сделала несколько шагов навстречу Ковалеву. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, а в синих глазах застыл такой первобытный, нечеловеческий страх и одновременно робкая надежда, что у профессора на секунду сжалось горло. — Профессор... — её голос сорвался на тихий, едва слышный шепот. — Даша... Ковалев остановился перед ней, заставив себя мягко, успокаивающе улыбнуться в густые усы. Он аккуратно взял Ольгу за подрагивающие плечи. Конечно, он никогда, ни при каких обстоятельствах не скажет этой измученной женщине о том, что происходило на операционном столе в первые минуты. Не скажет, как бешено пищал монитор, как рушилось давление и как у него самого на секунду похолодели пальцы. Зачем ей знать о том аде, через который прошла её дочь? Этот груз Ковалев унесет с собой и будет нести один. — Всё хорошо, Ольга Петровна, — тихо, но удивительно весомо произнес профессор, и его глубокий баритон заполнил пространство коридора. — Главное мы сделали. Радикальная коррекция клапана прошла успешно. Анатомия сердца Дашеньки теперь абсолютно правильная, русло восстановлено. Д