Кирилл замер на полуслове. Его серое от усталости лицо в одну секунду преобразилось, а ...
Кирилл замер на полуслове. Его серое от усталости лицо в одну секунду преобразилось, а в глазах зажегся такой дикий, ошеломляющий огонь, какого Соня не видела у него никогда в жизни. Он буквально сошел с ума от этого внезапного отцовского восторга. Забыв про усталость, про заводские смены и про тесноту прихожей, Кирилл подхватил свою жену на руки, бережно прижал к себе и начал кружить по маленькому коридору, тихо, счастливо смеясь в темноту: — Ребенок… Сонька, маленькая моя, у нас будет ребенок! Да плевать на этот договор, слышишь?! Прорвемся! Я на заводе третью смену возьму, в автосервисе ночевать буду, но у нашего малыша всё будет самое лучшее! Инженером стану, выучусь! Ты только не бойся ничего, слышишь? Я счастлив, Сонь! Я безумно счастлив! Когда Кирилл наконец бережно опустил её на пол, Соня тихо отстранилась и прошла в комнату. Присела на край узкой кровати. и посмотрела на Кирилла Она кусала губы, тупо глядя на свои бледные пальцы, и к её горлу снова подкатил холодный, удушливый ком. Соня совершенно не разделяла этого бурного, мальчишеского оптимизма своего мужа. Кирилл радовался как ребенок, готовый пахать в три смены у станка, но он, в силу своей простоты, даже не догадывался, какой катастрофой эта весть оборачивалась для неё лично. — Кир, ну какой «прорвемся»? — прерывисто, едва сдерживая подступившие слезы, заговорила она, поднимая на него глаза. — Ты хоть понимаешь, что до зимней сессии остались считаные недели? Мне двадцать один год, я без пяти минут дипломированный специалист, мне нужно сутками сидеть над китайскими свитками и сложными лингвистическими текстами, сдавать тяжелейшие зачеты строгим профессорам. А меня по утрам так тошнит, что я на ногах стоять не могу. Эта сессия теперь может просто не состояться для меня, Кир! Я завалю экзамены, меня лишат бюджетного места и стипендии, а у нас нет денег оплачивать этот вуз! Кирилл растерянно замер посреди тесной комнаты, опустив свои крупные руки: — Ну, Сонь… Возьмешь академический отпуск, если совсем тяжело станет. Пересидишь годик дома с малышом, дед поможет, а потом доучишься. Что в этом страшного? — Академический?! — Соня горько, фальшиво усмехнулась, закрывая лицо ладонями. — Да в том и страшно, Кир! Ты не понимаешь, сколько сил я в это вложила! Сколько родители вложили денег. Все мои колоссальные усилия за эти годы начиная с той дорогой гимназии, все эти изнурительные поездки в Пекин, Англию, ночные зубрежки — всё это теперь пойдет прахом! Я просто погрязну здесь в пеленках, в этой тесной квартирке, растеряю все свои языковые навыки и превращусь в обычную домашнюю клушу без диплома и будущего! Мама ведь именно это мне и пророчила в особняке, она кричала, что меня упрямо тянет вниз! И её пророчество сбывается, Кирилл! Сбывается! Кирилл потемнел лицом, и его челюсти снова сжались до глухого хруста. Упоминание Юли Николаевны и её злых слов о мезальянсе полоснуло по его мужскому самолюбию наотмашь. Ему стало невыносимо обидно и за себя, и за Соню. Он молча опустился перед ней на корточки, бережно взял её холодные ладони в свои широкие, мозолистые руки и посмотрел ей прямо в глаза — твердо, спокойно и весомо: — Не сбудется, Сонь. Клянусь тебе, не сбудется. Я костьми лягу, но ты окончишь свой университет и получишь этот диплом. Никаких домашних клуш. Сдашь ты эту зимнюю сессию, я сам по ночам буду твои конспекты держать, если надо. Мы со всем справимся. Пожалуйста, верь мне. Соня посмотрела в его сильное, упрямое отцовское лицо, послушала эти рубящие, честные фразы, и её паника постепенно начала уступать место какому-то глухому, усталому покою. Она уткнулась носом в его плечо, всхлипывая от облегчения и доверяя его силе. Они сидели на узкой кровати, пытаясь защитить свое зыбкое семейное будущее от суровой реальности, даже не догадываясь, что их прагматичные страхи перед сессией и дипломом — ничтожная шелуха по сравнению с той леденящей кровной бездной, которая уже образовалась под их ногами. Ребенок под сердцем 21-летней Сони рос день за днем, и часовой ме