ла головой, а потом вдруг мягко улыбнулась и прижала Ольгину голову к своей теплой груд...
ла головой, а потом вдруг мягко улыбнулась и прижала Ольгину голову к своей теплой груди, точь-в-точь как родная мать. — Ну хорошо, Олюшка... Твоя правда. Позвоню я им сейчас, обрадую дуралеев. Пусть живут, копят на свой угол. А я здесь побуду, с моими девочками. Куда ж я от вас теперь денусь. Так, Антонина Ивановна осталась в этой квартире. Больше никто в доме не произносил слово «няня» или «наемный работник». Никакие финансовые расчеты и оклады больше не могли измерить то, что выросло между ними. Пожилая медсестра реанимации, у которой никогда не было дочери, окончательно вошла в эту семью не как прислуга, а как самый близкий, родной член семьи, став для Ольги названной матерью, а для Даши — обожаемой бабушкой Тоней. Время потеряло свою мучительную, секундную медицинскую остроту и потекло вперед ровным, мощным потоком. Прошел год. Майская Москва снова взорвалась буйным цветением сирени и каштанов, когда Дашеньке исполнился год и два месяца. Из того экстремально недоношенного, синюшного свертка, который врачи обреченно списывали в утиль, Даша превратилась в удивительно смышленого, крепкого и подвижного маленького человечка. Благодаря золотым рукам бабушки Тони, её бесконечным массажам и строгому контролю за питанием, девочка практически догнала сверстников. Даша уже уверенно, пусть еще немного неуклюже, смешно балансируя ручками, топала по паркету квартиры в своих крошечных ортопедических туфельках. Отремонтированное профессором Ковалевым сердечко работало без сбоев, щечки налились здоровым румянцем, а на груди остался лишь бледный, почти незаметный ниточный рубец — её личный орден за победу над смертью. Она уже вовсю пыталась разговаривать, выдавая в пространство длинные, уморительные тирады на своем, птичьем языке. Этот лепет, состоящий из забавных звуков, слогов и жестов, в доме не понимал никто — кроме Антонины Ивановны. Бабушка Тоня переводила Ольге её требования с авторитетным видом профессора-лингвиста: - Оля, неси её любимого плюшевого зайца, она говорит, что он под диван укатился или - Дашутка требует яблочное пюре, кашу есть отказывается. Но было в её лексиконе одно слово, которое Даша выговаривала без всякого птичьего акцента. Четко, звонко, по-взрослому разделяя слоги. Каждый вечер, ровно в семь часов, когда в прихожей раздавался скрежет поворачивающегося в замке ключа, Даша мгновенно бросала свои игрушки. Она топала к коридору, шлепая туфельками по полу, протягивала пухлые ручонки к открывающейся двери и на всю квартиру четко, оглушительно выговаривала: — Ма-ма! Мама плишла! Ольга бросала сумку на пол, опускалась на колени прямо в прихожей и ловила это теплое, пахнущее детским гелем существо в свои объятия. В эти секунды Ольга понимала, что её личная формула счастья, которую она так долго и тщетно искала в цифрах и карьерных отчетах, наконец-то сошлась безупречно. И эту её формулу больше никто и никогда не сможет разрушить. Продолжение