Всю неделю их пребывания превратились для Ольги в молчаливую пытку. Валерия Анатольевна...
Всю неделю их пребывания превратились для Ольги в молчаливую пытку. Валерия Анатольевна, всю жизнь проработавшая обычным секретарем в школе, но привыкшая дома командовать как генералиссимус, Дашу просто игнорировала. Она демонстративно вздыхала, когда девочка громко смеялась, кривилась, если Даша проливала чай на скатерть, и всем своим видом показывала, что этот ребенок чужой, что он нарушает её идеальный, выверенный годами доманий порядок. Ольга была в глубоком, горьком шоке от такого поведения матери. Зато Пётр Николаевич не отходил от внучки ни на шаг: он читал ей сказки, мастерил из картона домики и смотрел на Дашу с такой бесконечной, преданной любовью деда, что у Ольги сжималось сердце. Когда неделя подошла к концу и Тимофей прислал короткое: сообщение «Оля, всё в порядке. Возвращайтесь, я вас жду», Ольга облегченно выдохнула. Пётр Николаевич проводил дочь и внучку на вокзал, долго стоял у вагона, крепко пожимая Ольгину руку, а потом вернулся в пустую квартиру. Валерия Анатольевна сидела на кухне, увлеченно подсчитывая в блокноте расходы на коммунальные услуги, и даже не повернула головы, когда муж вошел в прихожую. — Уехали наконец-то? — равнодушно бросила она, не отрываясь от цифр. — Ну и слава богу. Шум этот детский наконец-то прекратился, а то у меня от твоей внучки голова раскалывалась. Да и Ольге давно пора было понять, что вешать на семью чужих больных детей... Она не успела договорить. Пётр Николаевич молча прошел в спальню, достал из шкафа большой чемодан и начал спокойно, без лишней суеты складывать туда свои свитера, рубашки, брюки, рабочую одежду и бритвенный прибор. Валерия Анатольевна, услышав возню, заглянула в комнату и онемела, её прагматичное лицо вытянулось от изумления: — Петя... Ты чего это делаешь? Ты куда собрался среди зимы? Пётр Николаевич застегнул замок чемодана, выпрямился во весь свой немалый рост и впервые за тридцать лет совместной жизни посмотрел на жену абсолютно чужими, ледяными глазами: — Я ухожу, Валерия, — тихо произнес он. — Я устал с тобой за столько лет. Устал от твоего вечного эгоизма, от твоих придирок и командного тона, от подсчетов и от твоей злобы. Ольге тяжело, она ребенка спасала, всю душу в Дашку ухнула, а ты... ты родной дочери, в лицо плюнула. Раз тебе так хорошо одной в твоем идеальном порядке — живи. Я пока буду у себя в мастерской, но хочу ее продать и уехать к дочери в Москву. Поеду, буду внучке помогать.