Посадку уже объявили, и Виктор вышел на перрон. После недельной командировки возвращалс...
Посадку уже объявили, и Виктор вышел на перрон. После недельной командировки возвращался домой. Войдя в плацкартный вагон, нашел свое нижнее место. Пока располагался, услышал, как кто-то тяжело дыша, идет по вагону. Повернулся, — пожилая женщина с сумкой на колесиках, напоминавшей больше рюкзак, в осеннем пальто и цветном платке, стояла напротив, стараясь отдышаться. «Ну, все, — подумал Виктор, — бабуля, явно, моя соседка, сейчас нижнее место будет клянчить». — Глянь сюда, сынок, у меня вроде нижнее, — отдышавшись, попросила пассажирка. Место и, правда, оказалось нижнее. Она начала суетиться, раскладывая вещи. Виктор заметил, что соседке лет семьдесят. «Надо же, — подумал он, — и в таком возрасте ездят, чего дома не сидится». Женщина, наконец, уселась на свою полку, сложив морщинистые руки на коленях. В вагон проходили пассажиры, но на верхние места их плацкарта никого не было. Виктор уже смирился, что придется ехать с пожилой пассажиркой, с которой и не поговоришь. Поезд тронулся. Вскоре появилась проводница, — принесла белье. Женщина тут же стала возиться с постельным, аккуратно расстилая и заправляя. Потом снова села и первая заговорила: — Непривычна мне такая постель, дома-то у меня кровать мягкая, а тут придется бока помять. С самой молодости не ездила, да уже и не надеялась, что поеду. Виктор кивнул и продолжал молчать. — Меня Валентина Степановна зовут. А вас как величать? — А к кому едете? — К дочке еду, — Валентина Степановна вытащила из кармана платочек и вытерла набежавшую слезу. — Так радоваться надо, а вы плачете. — А я и радуюсь, пять лет с дочкой не виделась, уже думала и не увижу больше. — Растерялись, сынок, по доброй воле растерялись. Характеры наши покоя по молодости лет не дают, гордыня мешает мирно жить, вот и не виделись с ней столько лет. Как только подросла дочка, перестали мы с ней ладить. Без отца ее растила, всякое было у нас: ссорились часто. Замуж первый раз назло мне вышла, но не пожилось. А я не поддержала Наташу словом добрым, упрекала, — так и скандалили всю жизнь. Внучку против меня настроила, все мне поперек делала. А пять лет назад продала квартиру, уехала и не сказала, куда. Я и в милицию ходила справки наводить, — переживала, она ведь с внучкой уехала. Потом объявилась, написав, что у нее все хорошо, что замуж вышла, но чтобы я не искала и не приезжала никогда. И вот с этим грузом на душе я и жила эти годы. За это время поняла, что тоже не права была. Пусть она меня не слушала, но ведь дочка она мне родная. А тут год назад письмо пришло от дочери. Написала, где живет, что с мужем давно развелась, что бабушкой уже сама стала и спрашивала про мое здоровье. Я плакала всю ночь, а потом написала, что жизни мне нет без них. Потом созвонились мы, поговорили и поняли, что виноваты обе. У внучки ребенок родился, это значит правнук у меня есть. Наташа помогает ей во всем, вырваться не может, меня вот позвала. Вот я и решилась в гости к дочке поехать, а то неизвестно, сколько еще времени мне отпущено, здоровья-то нет, да и давление мучает, — увидеться хочется. Виктор молчал, чужая история запала в душу. Он задумался о своей матери, которую навещает редко. Мать живет в деревне, там же и старшая сестра Виктора, — всегда считал, что сестра приглядит за матерью. А сейчас вдруг после рассказа пассажирки заныло в груди, навалилась тоска, — ведь он — сын, мать скучает по нему, чаще хочет видеть. Виктор всю дорогу общался с Валентиной Степановной, — время пролетело незаметно. Он помог выйти соседке из вагона, заметил, что к ним идет миловидная женщина, беспокойно глядя в их сторону. Виктор отошел. Две женщины встретились взглядом, обнялись и долго не могли оторваться друг от друга. Обе плакали. Встреча двух женщин была настолько трогательной, что Виктор и не сомневался, что все у них будет хорошо. Он отошел в сторону, хотелось курить. И вообще как-то разволновался. Достал мобильный и набрал номер матери. Почему-то просто захотелось сказать: — Мама, я приехал, я на месте, в выходной