Мир сузился до размеров телефонной трубки. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрыв...
Мир сузился до размеров телефонной трубки. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он не помнил, как одевался, как уговаривал почти потерявшую сознание жену, Ирину, остаться дома, как выезжал на пустынные, залитые холодным светом фонарей улицы. В ушах стоял оглушительный звон, и единственной мыслью, пульсирующей в мозгу, было: «Сын. Мой мальчик. Держись». Приёмное отделение больницы встретило их ярким, почти болезненным светом и запахом антисептика, смешанным с запахом страха. Их проводили в маленькую, безоконную комнату ожидания, где пластиковые стулья казались орудиями пытки. Время потеряло всякий смысл. Каждая минута растягивалась в вечность. Виктор метался по комнате, сжимая и разжимая кулаки, а Ирина, бледная, как стена, сидела, уставившись в одну точку, беззвучно шевеля губами в безмолвной молитве. Через какое-то время — час, два, они не могли сказать — дверь открылась. Вошёл немолодой уже врач в белом халате, с усталым, осунувшимся лицом. Он представился заведующим отделением. «Ваш сын, — его голос был ровным, профессиональным, но в глазах читалась тревога, — получил серьёзную черепно-мозговую травму, множественные переломы. У него внутреннее кровотечение. Ему требуется срочная операция. Без неё… шансов нет». «Оперируйте! Что вы ждёте?» — вырвалось у Виктора, его голос сорвался на крик. «Наш лучший нейрохирург, Сергей Николаевич Игнатьев, уже вызван. Он единственный, кто берётся за такие сложные случаи. Нужно немного подождать». «Ждать? — Виктор вскочил, его лицо исказила гримаса невыносимой боли. — Вы что, не понимаете? Он умирает! Сейчас же его найдите!» «Он уже в пути, Виктор Петрович. Успокойтесь, пожалуйста. Нервы нам всем ни к чему». Но Виктор не мог успокоиться. Каждая секунда ожидания была каплей раскалённого свинца, падающей на его душу. Он выскочил в коридор и стал похаживать туда-сюда, как раненый зверь. Ирина вышла за ним, пытаясь его удержать, но он лишь отмахивался, не в силах совладать с нахлынувшей волной отчаяния. И вот, спустя ещё бесконечные сорок минут, в дальнем конце длинного белого коридора появилась фигура. Высокий мужчина в тёмном пальто, с медицинским чемоданчиком в руке. Он шёл быстро, почти бежал, его лицо было скрыто в тени. Это был он. Хирург Игнатьев. Когда он поравнялся с ними, Виктор перегородил ему дорогу. Всё, что копилось в нём все эти часы страха и беспомощности, вырвалось наружу. «Почему так поздно? — закричал он, и слёзы, наконец, хлынули из его глаз, горячие и горькие. — Почему? Вы что, не знали, что жизнь моего сына в опасности? У вас вообще ответственность есть? Где вы были?» Хирург остановился. Его лицо, освещённое теперь светом ламп, было невероятно усталым, под глазами — тёмные, почти чёрные круги. Он выглядел так, словно сам только что поднялся с больничной койки. «Я прошу у вас прощения, — тихо, но очень чётко сказал он. — Я отсутствовал по неотложным личным обстоятельствам. Но я приехал, как только смог. Теперь, пожалуйста, ради вашего сына, успокойтесь и позвольте мне сделать свою работу». Но Виктор, ослеплённый горем, не слышал его. «Успокойтесь? Да какие у вас могут быть дела? Что если ваш сын был бы на его месте? А? Успокойтесь? Нормально, да? Вы вообще представляете, что я сейчас чувствую?» Игнатьев вздохнул. В его глазах на мгновение мелькнула тень чего-то невыразимо печального, но он тут же взял себя в руки. Он даже попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая, кривая ухмылка. «Я не могу сотворить чудо. Но не волнуйтесь. Я сделаю всё, что в моих силах, для вашего сына. Я обещаю». «Легко говорить, когда сам не вовлечён в ситуацию! — бросил ему в след Виктор, пока хирург, уже не обращая на него внимания, скрывался за дверями операционного блока. — Бездушная машина!» Операция длилась несколько часов. Виктор и Ирина сидели в той же комнате, не в силах вымолвить ни слова. Виктор всё ещё кипел от возмущения. Он представлял себе, как этот чёрствый, высокомерный врач небрежно ковыряется в теле его сына, и ему хотелось кричать. Он мысленн