Пальто, которое я двенадцать лет считала украденным
Пальто, которое я двенадцать лет считала украденным Пальто я узнала сразу. Даже спиной к свету, даже под чужим шарфом. Тёмно-синее, с крупными пуговицами под черепаху, с тем самым косым срезом ворота, который в девяностые казался мне верхом шика. Я стояла у прилавка с молочкой, держала в руке пакет кефира, и вдруг увидела его — на Нине. Нина шла по проходу, толкала перед собой тележку, приценивалась к гречке. Обычная суббота, обычный магазин у дома. Только пальто было не обычное. Это было моё пальто. То самое, что пропало двенадцать лет назад, после нашей с ней последней ссоры. Я так и застыла. Кефир холодил ладонь, а внутри всё будто оборвалось. Мне пятьдесят шесть, я двадцать лет заведую складом на мебельной фабрике, и меня, признаться, трудно вывести из себя. Я привыкла к накладным, к недостачам, к грузчикам, которые клянутся, что диван был, а его нет. Я умею смотреть человеку в глаза и понимать, врёт он или просто путается. Но тут я растерялась, как девчонка. Пальто мне подарил муж на нашу первую совместную зарплату. Мы тогда только начинали, копили на всё, и он вдруг принёс эту синюю красоту, сказал: носи, Галя, ты в нём как артистка. Я в нём и правда чувствовала себя иначе. А потом мы с Ниной поругались, крепко, из-за ерунды, из-за денег, которые я ей одолжила, а она долго не отдавала. Слово за слово, наговорили друг другу лишнего. И вскоре после той ссоры пальто исчезло из моей прихожей. Я тогда перерыла весь шкаф. Спрашивала мужа, спрашивала соседку. Пальто как в воду кануло. И я, чего греха таить, подумала на Нину. Она заходила ко мне за пару дней до того, как я хватилась пропажи. Заходила мириться, мы вроде помирились на словах, попили чаю, а потом пальто пропало. Я сложила два и два. И вышло у меня, что подруга, обиженная, злая, взяла да и унесла дорогую мне вещь. Назло. В отместку. Я ей ничего не сказала. Ни тогда, ни после. Просто перестала звонить. Она пару раз набирала, я не брала трубку. Потом и она перестала. Так мы и разошлись — две подруги, которые тридцать лет знали друг друга, вместе растили детей, вместе бегали по врачам, вместе солили капусту по осени. Разошлись из-за синего пальто, о котором я даже не спросила вслух. И вот теперь оно шло мне навстречу по продуктовому магазину. — Нина, — сказала я. Голос сел, вышло хрипло. Она обернулась. Постарела, конечно, как и я. Морщинки у глаз, седина, которую она уже не прятала. Но узнала меня мгновенно, и лицо у неё дрогнуло — не злостью, а чем-то тёплым и испуганным сразу. — Галя, — выдохнула она. — Господи. Сколько же лет. Я смотрела не на неё. Я смотрела на пуговицы под черепаху. И всё во мне закипало — та старая, законсервированная обида, которую я двенадцать лет носила в себе, как камень за пазухой. — Хорошее пальто, — сказала я. И сама услышала, как нехорошо это прозвучало. Нина опустила глаза, погладила рукав. — Да вот, — сказала она смущённо.