Привет! Я опять о Тарусе. Не отпускает меня городок, открывая что-то тихое, нежное, не ...
Привет! Я опять о Тарусе. Не отпускает меня городок, открывая что-то тихое, нежное, не понятое мною прежде. И всего этого во мне сейчас с избытком, через край. Мне не понравился памятник Марине в Тарусе. — Она другая: «В купели морской крещена — и в полёте Своём — непрестанно разбита». Оля подтвердит мои слова. Никакие другие строки не вспомнились. Только про «кудри беспутные» и постоянно воскресающую морскую Марину. Сегодня ещё вялый утренний мозг выдал: странница. Скиталица. КалИка перехожая. Прозорливый Борис Мессерер поставил фигуру Цветаевой спиной к Оке. Она не видит красивый изгиб реки, зелёные заливные луга, песчаные плёсы и набегающую речную волну — всё, что любила с детства, о чём вспоминала во французском Медоне. В прошлом качели на четырёх орешниках, дачная лестница, уходящая в сирень, Кирилловны с мисками виктории и строгая мама, разговаривающая с детьми не словами, а взглядом. И уже не мечется Марина между Прагой, Парижем, Медоном и Берлином. Нет мужа, нет дочери. Только сын и родина. Только холод и Кама. И чан с грязной посудой. Всё-всё позади. Она ушла из этого царства. Это выход. «И не только из города Тарусы выход — изо всех городов! Из всех Тарус, стен, уз, из собственного имени, из собственной кожи — выход! Из всякой плоти — в простор». (Марина Цветаева, «Хлыстовки», Париж, 1934) Накинула плат на плечи, в покаянном жесте лежит рука на груди, босые ноги ступают на брусчатку. Видать, пора. Последняя минутка. И в путь.