Побег в дочку
Побег в дочку Здравствуйте, уважаемые читатели! Предъявленный нам сюжет — из тех, что принято украшать рюшечками и посыпать пудрой. В кадре — Сияющий Отец. Он носит дочь на плечах, покупает ей лучшие краски и с придыханием рассказывает коллегам, какая она неземная и тонкая. На заднем плане, где-то между кухонным гарнитуром и гладильной доской, фоном проходит Жена — персонаж функциональный, вроде кухонного комбайна, от которого ждут чистых носков и своевременного супа. Общественность умиляется. Общественность видит тут торжество семейных ценностей. Но если счистить этот розовый сахар и посмотреть на конструкцию трезвым взглядом, перед нами — банальнейший и чрезвычайно комфортный побег. Расклад тут предельно утилитарен. Мужская психика, не до конца переварившая собственную матушку (а матушка там, как правило, была либо гиперопекающей и жрущей, либо холодноватой и недоступной), оказывается перед неизбежным вызовом. Вызов этот называется «равноправные отношения со взрослой женщиной». Со взрослой женщиной — то есть с женой — неудобно. С ней надо договариваться. Ей нужно соответствовать. Она предъявляет претензии, требует зрелости, эмоционального присутствия и — о ужас — видит тебя без ретуши. В этих отношениях есть риск быть отвергнутым, не понятым или разоблаченным. Для гражданина, у которого внутренний конфликт с материнским объектом так и остался незакрытым гештальтом, это слишком дорого по энергозатратам и слишком тревожно. И тут природа — или семейный сценарий — подбрасывает ему идеальный лаз в заборе. Дочь. Дочь — это гениальное изобретение для избегания реальности. Смотрите, как красиво сходится дебет с кредитом. Во-первых, дочь безопасность гарантирует по праву рождения. Она не уволит, не подаст на развод и смотрит на тебя как на полубога просто потому, что ты большого роста и покупаешь мороженое. Во-вторых, на неё перенаправляется весь тот нерастраченный объем идеализации, который должен был бы идти матери (но там страшно) или жене (но там слишком сложно). В-третьих, это дает непробиваемую моральную индульгенцию. Попробуй предъяви такому гражданину, что он отстранился от супружеской жизни. Он тут же встанет в позу оскорбленной добродетели: «Я всё отдаю ребенку! Ты просто эгоистка и ревнуешь к собственной дочери!». В итоге происходит тихое перераспределение ресурсов. Горизонтальная ось «муж — жена» обесточивается полностью. Жена переводится в статус завхоза и старшего обслуживающего персонала. А вся нежность, внимание, восхищение и эмоциональная буря уходят вертикально вниз — к маленькой девице, которой выдали недетскую роль «главной женщины в жизни папы». Чем это заканчивается для всех участниц концессии? Жена получает эмоциональный дефолт и одиночество вдвоем. Дочь — что куда опаснее — получает психологический инвалидный чек на будущее. Ей на плечи взваливают функцию папиной музы и хранительницы его хрупкого эго. Впоследствии любой реальный кавалер будет казаться ей мелким и нетяговитым на фоне «идеального отца», а попытка выйти в собственную жизнь будет переживаться как предательство папочки. Простая, как табуретка, механика: вместо того чтобы рискнуть и построить сложные отношения с равной женщиной, гражданин находит себе абсолютно безопасную, обожающую его аудиторию и называет это «высшим проявлением отцовской любви». Мария Лобова