Когда Артём впервые заплакал, Елена подумала, что этот звук похож на тонкую струну, нат...
Когда Артём впервые заплакал, Елена подумала, что этот звук похож на тонкую струну, натянутую между небом и землёй. Она лежала бледная, измученная, но счастливая. На её груди сопел сын — рыжеволосый, кудрявый, с упрямо сжатыми кулачками. Виктор стоял рядом и смотрел на ребёнка так, будто пытался разгадать загадку. — Ну надо же, — усмехнулся он. — Маленький апельсин. Елена улыбнулась: — Зато глаза твои. — Глаза мои, а волосы, видимо, от соседа. Она решила, что это шутка. Виктор всегда шутил, когда волновался. Но спустя неделю шутки стали появляться чаще. — Ты точно в роддоме не перепутала детей? — Может, у нас в семье был пожарный? — Интересно, кому Артём так сильно похож… Елена молчала. Ей хотелось верить, что муж просто устал. Ночи без сна, плач ребёнка, тревога за деньги — всё это могло сделать человека раздражительным. Однажды она даже достала старый альбом матери и показала ему фотографию дяди Сергея — рыжего, кудрявого, веснушчатого. — Вот. Это мой дядя. Бабушка рассказывала, что в нашей семье такие волосы уже появлялись. Виктор посмотрел на снимок и пожал плечами: — Удобная история. Эти два слова больно ударили сильнее, чем крик. Через месяц он положил на кухонный стол конверт. — Завтра сдаём анализ. — Какой анализ? — ДНК. Елена долго смотрела на него, не понимая, что именно страшнее: сам тест или спокойное выражение его лица. — Ты думаешь, я тебе изменяла? — Я ничего не думаю. Я хочу знать правду. — Нет, Виктор. Ты уже решил, что правды не знаешь только ты один. Он повысил голос. Сказал, что нормальный муж имеет право сомневаться. Что ребёнок не похож на них обоих. Что она сама виновата, если выглядит подозрительно. Каждое слово падало между ними, как осколок стекла. Через две недели пришёл результат. Вероятность отцовства Виктора — 99,99%. Он прочитал заключение трижды, будто надеялся, что цифры изменятся. Потом вошёл в комнату. Елена складывала вещи в маленький чемодан, а Артём спал в колыбели. — Я был неправ, — сказал Виктор. — Да. — Ты можешь меня простить? Елена застегнула молнию. — Я простила тебе подозрение ещё тогда, когда ты назвал его апельсином. Простила шутки. Простила страх. Но ты не испугался, Виктор. Ты выбрал не доверять мне. Он подошёл к колыбели и осторожно коснулся рыжего завитка. — Это мой сын. — Теперь ты в этом уверен. Елена взяла Артёма на руки. У двери она остановилась. — Знаешь, что самое страшное? — сказала она. — Я могла бы пережить ошибку. Но ты заставил меня каждый день доказывать, что я не преступница. Дверь закрылась. Виктор остался один — среди детских игрушек, пустых кружек и тишины. На столе лежал лист с результатом теста. Он доказывал правду, которую Виктор боялся признать. Но ни одна печать, ни одна цифра, ни даже девяносто девять целых девяносто девять сотых процента не могли доказать человеку то, что он однажды отказался почувствовать сам.