КРОВАВЫЙ ТРАКТ
КРОВАВЫЙ ТРАКТ Грязь на тракте не просыхала никогда. Дождь, снег, туман — всё превращалось в однородную бурую жижу, которая засасывала колёса, копыта, сапоги. Обоз из семи телег растянулся по дороге на полверсты, и каждая телега оставляла за собой борозду, наполненную водой цвета ржавчины. Возницы молчали. Лошади фыркали и упирались. Что-то впереди — за поворотом, за стеной вековых елей — пахло неправильно. Радим шёл третьим от головы обоза. Меч на поясе оттягивал бедро, кольчуга под стёганым кафтаном натирала плечи, но менять ничего не хотелось. Привычное железо — единственное, что ещё казалось надёжным. Дорога от Заозёрья до Студёного Камня занимала двенадцать дней. Обычно. Сейчас шёл девятнадцатый, а до перевала оставалось ещё столько же, если не больше. Гильдия платила щедро. Слишком щедро. Радим согласился, не задавая вопросов, — как и остальные. Семеро возниц, четверо мечников, один проводник. Проводник — сухой старик с лицом, похожим на печёное яблоко, — молчал с самого начала пути. На вопросы отвечал односложно, на привале уходил в лес и возвращался только к утру. Никто не спрашивал, где он бывает. Вопросы на этом тракте задавать не принято. Радим знал, почему. Слышал от старых мечников в Заозёрской казарме: тракт живой. Не в переносном смысле. Он дышит, шевелится, меняет русло, как река. Карты, составленные год назад, к следующей весне становились бесполезны. Ориентиры — деревья, камни, развилки — исчезали или переставлялись местами. Обозы, ушедшие в туман, возвращались пустыми. Или не возвращались вовсе. Впереди что-то хрустнуло. Не ветка — кость. Радим положил ладонь на рукоять меча. Лошади встали. Все разом, как по команде. Возницы переглянулись, но никто не произнёс ни слова. Тишина на тракте была густой, как смола, и такой же липкой. Проводник — единственный, кто не остановился, — прошёл мимо телег к голове обоза. Его шаги не оставляли следов на размокшей земле. Радим заметил это только сейчас, хотя старик шёл с ними девятнадцать дней. Девятнадцать дней — и ни одного отпечатка сапог. Девятнадцать дней — и ни одной тени, падающей от его тела, хотя солнце иногда пробивалось сквозь тучи. Старик остановился у первой телеги. Обернулся. Лицо — печёное яблоко — не изменилось, но глаза стали другими. Мутными, как вода в придорожной луже. Он поднял руку и указал в лес — вглубь, туда, где ели стояли так плотно, что между стволами не было просвета. — Здесь, — произнёс проводник. Голос прозвучал из глубины леса, а не из гортани. — Здесь ночуем. Радим открыл рот, чтобы возразить: до темноты ещё далеко, до стоянки — по карте — не меньше пяти вёрст. Но слова застряли в горле. Лес уже начал двигаться. Ели расступались, обнажая поляну, которой минуту назад не существовало. Трава на поляне была примята. Кругами. Будто кто-то ходил по ней много раз. Много ног. Босых. Возницы начали разворачивать телеги. Молча, быстро, не глядя друг на друга. Радим помогал ставить шатёр — руки делали привычную работу, а сознание билось где-то в стороне, как птица в силке. Что-то неправильное происходило. Что-то, что началось задолго до этого дня. Может, в Заозёрске, когда он подписывал договор. Может, раньше — когда родился на этой земле, пропитанной чем-то древним, что никогда не умирало. Костёр разожгли быстро. Огонь горел странно: пламя поднималось ровно, без треска, без искр, и не давало тепла. Радим протянул руки к огню — холод. Ледяной, колючий, как в проруби. Он отодвинулся. Никто из остальных к костру не подходил. Проводник сидел у огня. Один. Смотрел в пламя, и в отблесках его лицо менялось: то моложе, то старше, то вообще не человеческое — вытянутое, с провалами вместо глаз. Радим отвернулся. Лучше смотреть на лес. Лес тоже не радовал: стволы стояли слишком ровно, слишком часто, как частокол. За ними — темнота. Не ночная — другая. Плотная, как войлок.