Космические Дети и Родители | Андрей Кожевников | Воспитание Психология педагогика образование
Образование · 15 июля 2026 г.
Я ничего не видел, слышал только, как кто-то предлагал исключить меня из школы. — 15 июля 2026 г. в 18:02:38.972
Я ничего не видел, слышал только, как кто-то предлагал исключить меня из школы. Меня не исключили, но пришли трудные дни. Учительница на каждом шагу напоминала, что я – маленький преступник. Класс шел на экскурсию, а я – домой. А матери и отцу некогда было заниматься мной, другое было у них в голове. Отец уже собрался было куда-то ехать, связал вещи в узлы, сложил чемоданы. Потом узлы развязал, а чемодан так и стоял у шкафа. В конце учебного года класс поехал на экскурсию по Днепру – в Канев и в Киев. Я любил книги о дальних краях, представлял те места, куда ехали одноклассники, и мысль о том, что он никому не нужен, пекла теперь особенно нестерпимо. Та неделя, когда класс был на экскурсии, стала для меня тяжелым испытанием. В моем сердце росла озлобленность. Я стал ненавидеть всех. Раньше чтение было любимым, очаровательным миром – теперь же и этот мир стал казаться мне лицемерным, я перестал верить не только людям, но и книгам. Ходил как неприкаянный – в дубраве, по берегу пруда, по лугу. Разжигал костер в зарослях кустарника. Нашел старую, кем-то выгнанную из дома собаку, она стала мне единственным другом, я кормил ее жареным картофелем с мясом. А когда вареной пищи не было, взял из дома курицу, зарезал, зажарил на огне – ел вместе с Жучкой. Так прошла эта тяжелая неделя… И вот однажды я увидел, как одноклассники возвращаются домой. Веселые, загоревшие. Екатерина Петровна ласково улыбается маленькой Зое, ведя ее за руку. «А я никому не нужен…» И снова из глубины души поднялось озлобление: радость человеческая стала жечь сердце невыносимой болью… Мне снова захотелось принести боль и горе тому, кто счастлив. Я пошел в школу, зашёл в теплицу, сломал, изувечил растения, разжег на полу костер и убежал. Издалека наблюдал, как вспыхнули сухие рамы теплицы. Злорадство наполняло моё сердце. Теперь никто не мог обвинить меня – никто не видел. Учительница долго спрашивала: «Это ты все сделал?» Но я умел теперь говорить неправду, глядя людям в лицо, и уверять: и сном и духом ничего не ведаю, «я в то время дома был, спросите у матери…» Шли месяцы и годы. Я жил в одиночестве, никто никогда не прикоснулся ласково к ко мне, никто не спросил, что у меня в сердце. Родители несколько раз расходились и опять сходились. Я слышал страшные, оскорбительные слова о человеке, о матери и женщине. В школе меня посадили за последнюю парту. Некоторое время оставляли после уроков, чтобы выполнял домашние задания, но потом махнули рукой – делай, что хочешь. Сердце мое одеревенело. Я стал каким-то бессердечным и безжалостным. Однажды осенью – это было в шестом классе – убирали на школьном участке кукурузу. Девочки сложили на меже платочки и узелки с пищей. Я первым окончил ломать початки на своем рядке, подошел к платочкам, стал на них ботинками, втоптал в грязь. Сделал это без какого бы то ни было намерения причинить зло – просто так, безразлично было все. Меня наказали: запретили заниматься в школьной мастерской и в спортивном зале, а отец «отлупил, как всегда, когда учителя сообщали о моем поведении…» И школьные, и домашние наказания совершенно не влияли на меня. Чем больше бил меня отец, тем больше озлобленности было в моем сердце. А о школьных наказаниях нечего и говорить. Они были рассчитаны на то, чтобы сделать мне больно, – так мне всегда казалось. Знал директор школы, что единственным любимым предметом остался для меня труд в мастерской, – и запретил посещать мастерскую. Вскоре возле сверлильного станка сгорел мотор. Директор и не догадывался, почему он сгорел. И вот теперь это, последнее преступление, за которое меня судили… Тяжело мне говорить о нём. Жгуче стыдно. Возможно, этот стыд – хорошее чувство, может, мое сердце скоро освободится от той злобности и черствости, которые пересилили все доброе и светлое в нем. Во время новогоднего праздника я бросил на электрические провода кусок проволоки – произошло замыкание, вспыхнул пожар. Его погасили. Но один малыш покалечился на всю жизнь.