Переполненный зал заводского дома культуры ходил ходуном.
Переполненный зал заводского дома культуры ходил ходуном. Громче всех визжал наш балкон, где мы, третьеклассники из ансамбля народного танца, набились, как икра в банку. Как мы визжали! У нас были лучшие места! Как мы не вывалились с балкона, уму непостижимо. Мы сверху видели орущий зал, где тысяча молодых инженеров, наши родители, топали, пели и кричали — а на нашей сцене, на которой мы набили столько мозолей и столько стесали коленок — сверху лупили прожекторы, грохотали гигантские динамики, на сцене лежал толстый ковёр кабелей и свободным был только маленький пятачок — и в этом пятачке пела маленькая рыжая женщина. И зал стоял на ушах. Но сначала было не так. Рыжая спела одну песню, вторую. Зал вежливо молчал. Третья. Похлопали. Рыжая посмотрела из-под ладони в темноту. Тишина. И тут она бросила в зал одну тихую фразу: — Ну что вы сидите, как на партсобрании?! И зал взорвался вулканом, особенно галёрка и первые ряды из самых партийных. И рыжая пела так и такие песни, которые только-только расходились на магнитных катушках — нет, никаких арлекинов, нет. Рыжая голосила и шептала русским речитативом, рубила рок, музыканты её «Рецитала» в каких-то фантастических серебряных костюмах блямкали на бас-гитарах, подпевали фальцетом, когда она уходила в нижние ноты, опускали волну густого саунда, когда она визжала ведьмой — то, что творила рыжая, не было похоже на то, что транслировало центральное телевидение... У нас дома был диск с её автографом. Отец, по случаю разодетый в кофейного цвета вельветовый финский костюм и надушенный ещё тем самым диоровским Jules (ведущие по изделию бурановской эпопеи были страшными модниками), вышел из её гримёрки и озадаченно сообщил: — Она такая маленькая. И рыжая. И заулыбался чему-то, за что впоследствии ему крепко прилетало от мамы. ...А потом рыжая стала Пугачихой, обычной израильской ведьмой. Но я помню тот год, когда родители были такие молодые, такие красивые, когда никто уже не хотел жить по-старому. И как бы сейчас ни проклинала нас старая израильская ведьма, я помню. Бог или Б-г ей судья. Пусть бросит камень тот, кто никогда не взорвёт зал, молчащий, как на партсобрании. 🎙