Начиталась Зощенко.
Начиталась Зощенко. В романе он пытается докопаться до причин своих страхов и депрессии, перебирает детские воспоминания, словно ищет среди них тот самый первый камешек, с которого всё покатилось. И я тоже начала вспоминать. Например, Пасху. Май. Трава на старом кладбище уже по пояс. Солнце. Птицы поют так громко, что кажется, кроме них больше ничего не существует. Я обожала этот день. Тогда на кладбище ездили именно на Пасху. Родительский день был рабочим, поэтому вся родня собиралась в воскресенье. Доставали крашеные яйца, куличи, кто-то наливал по рюмке, долго разговаривали, смеялись, вспоминали. Мне казалось, что это самый настоящий семейный праздник. Мы с двоюродными братьями и сестрами не виделись с прошлого лета и сразу убегали к реке. С визгом неслись вниз по склону, собирали одуванчики. Но для венка нужны были самые длинные ножки, а такие росли как раз между могил. Помню, как возвращаюсь обратно. На голове венок из одуванчиков, платье всё в траве, щеки горят после беготни. – Мм... какой красивый венок, – говорит дядя Ваня. И я счастлива. Мы снова убегаем. – Далеко не уходите, скоро домой! – кричит мама. Но нам так интересно здесь. И совсем не страшно. Венок на голове. Нос весь в жёлтой пыльце. Птицы поют. Взрослые разговаривают. И только много лет спустя я поняла, какой странной эта традиция может показаться со стороны. Есть, пить, смеяться на кладбище... Но тогда это совсем не ощущалось странным. Наоборот. Казалось, что мы просто пришли в гости к деду. А он, наверное, рад. Он у нас был героем. Прошёл две войны. Мы переехали. Сейчас нас разделяют почти четыре тысячи километров. И, наверное, я уже никогда не приеду к нему на Пасху. Но каждую весну, когда зацветают одуванчики, я почему-то снова оказываюсь там. На голове венок. Нос в жёлтой пыльце. Птицы поют так громко, что кажется, кроме них больше ничего не существует. И дед где-то совсем рядом.