С началом рабочей недели, дорогие наши подписчики! Сегодня мы снова любуемся осенью на ...
С началом рабочей недели, дорогие наши подписчики! Сегодня мы снова любуемся осенью на полотнах великих мастеров. Итак, Михаил Нестеров, «Видение отроку Варфоломею», 1889-1890 Эта картина стала, пожалуй, самой известной работой Нестерова. На ней изображен эпизод из жития преподобного Сергия Радонежского, когда Варфоломей встречает ангела в образе инока. Старец благословляет юношу, по его молитве Господь исполняет мечту Варфоломея «уразуметь грамоту». Зарисовки пейзажей Нестеров писал недалеко от нас: в окрестностях Троице-Сергиевой лавры. Смешанный лес, поле с васильками, прозрачные молодые березки и рябины, небольшая речушка вдали. Почему этот сюжет художник считал главным в своей жизни? «Нашел подходящий дуб для первого плана, написал самый первый план, и однажды с террасы абрамцевского дома совершенно неожиданно моим глазам представилась такая русская, такая осенняя красота, слева холмы, под ними вьется речка (аксаковская Воря). Там где-то розоватые осенние дали, поднимается дымок, ближе капустные малахитовые огороды, справа золотистая роща. Кое-что изменить, что-то добавить, и фон для моего Варфоломея такой, что лучше не выдумать. И я принялся за этюд. Он удался, а главное, я, смотря на тот пейзаж, им любуясь и работая свой этюд, проникся каким-то особым чувством "подлинности", историчности его: именно такой, а не иной, стало мне казаться, должен был быть ландшафт». И лицо своего Варфоломея М.В. Нестеров взял не из иконописного подлинника, а из русской деревни. Художник вспоминает: «Идя по деревне, я заметил девочку лет десяти, стриженую, с большими, широко открытыми удивленными и голубыми глазами, болезненную. Рот у нее был какой-то скорбный, горячечно дышащий… Я замер, как перед видением. Я действительно нашел то, что грезилось мне: это и был "документ", "подлинник" моих грез». На деньги, полученные от П.М. Третьякова за эту работу "Пустынник", художник поехал в Италию. На одной из страниц итальянского альбома Михаил Нестеров начал набрасывать карандашом широкий пейзаж полюбившегося ему Капри со старинными постройками, с черными силуэтами пиний, с тонкой полоской моря, с далеким профилем Везувия, но, не докончив наброска, круто перевернул страницу и на ее исподе развернул другую ширь – пологую среднерусскую равнину с лесным окоемом, с узкими полосками нив. Под старым кряжистым дубом стоит старец в черной одежде схимника; крестьянский мальчик с русой головой, без шапки, босой, остановился перед ним, с оборотью на левой руке, и тихо внимает словам старца. «В те дни я жил исключительно картиной, в ней были все мои помыслы: я как бы перевоплотился в ее действующих лиц. В те часы, когда я не рисовал, я не существовал; кончая писать в сумерках, я не знал, что с собой делать до сна и завтрашнего дня… Проходила длинная ночь, а утром снова за любимое дело, а оно двигалось да двигалось. Я пишу голову Варфоломея – самое ответственное и самое интересное для меня место в картине. Голова удалась, есть и картина, "Видение отроку Варфоломею" кончено». Снимая нимб с головы Варфоломея, М.В. Нестеров сознательно уничтожил последний атрибут иконной святости в его изображении; венчик же над старцем, написанным в той же мягкой, тонкой, но реалистической манере, что и отрок, был нужен художнику, по его словам, для того, чтоб «показать в нем проявление сверхъестественного». С молодых лет и до последних дней своих художник убежден был в том, что эта работа – его лучшее произведение, выразившее его художественный идеал: «Жить буду не я. Жить будет "Отрок Варфоломей". Вот если через тридцать, через пятьдесят лет после моей смерти он еще будет что-то говорить людям – значит, он живой, значит, жив и я».