Минута - и вся жизнь — 7 августа 2026 г. в 11:41:32.303
Минута - и вся жизнь Рассказ написан от первого лица. Молясь о герое этого рассказа, я сплелся с ним корнями. И сердце билось - одно на двоих. А потом рассказ был дописан. Но у памяти сердца нет срока давности. Сердце помнит всё. *** Как же знатно пахнет уклейка, печеная на костре! Рыбка она мелковатая, зато жирная. Димыч считает ее добычей несерьезной. Вот карась или лещ - другое дело. Ну и пусть ждёт своего леща! А мне и уклейка хороша. Я переворачиваю рыбку. Из костра вырывается сноп искр и быстро гаснет. Кажется, я засыпаю. Меня обдает жаром углей. Глаза открывать совершенно не хочется. - Гошка! - кто-то зовет меня, а потом говорит кому-то, что я «затрехсотился». Слово какое… несуразное, так думаю я, и хочется пить. После жирненькой уклейки на углях всегда очень хочется пить. А вода родниковая рядышком. Можно и речной воды хлебнуть. Только мутновата. Да ладно. Мне сейчас и такая сойдет. Сноп искр вырывается снова. Странное чувство. Хочется в эти искры погрузить ладони, а потом умыться ими будто снегом. Жарко… Вот бы мороженое фруктовое на палочке, чтобы несладкое… Чтобы холодное, и чтобы пить не хотелось… Ноги пытаются двинуться направо. Там лес, прохлада среди деревьев. Цвета красивейшие. И искорки. Везде золотистые искорки. Не получается двинуться. Ноги - не мои. А чьи же? Хороший вопрос. И девчоночий хохот, звонкий, переливчатый. Ноги - дороги, коряги - бродяги… Это я рифму тренирую. Хохот становится громче, а потом затихает, превращается в шелест. Березки тихонько переговариваются. Наверное, меня обсуждают, мол, что ему тут делать, не его это место, не человечье. Я кое-как добираюсь до первой березки, глажу ее, а ствол у нее совсем не шершавый, гладенький, словно полированный. А вот там, у березки, я оборачиваюсь назад и вижу, что вокруг костерка сидят четверо ребят из моего взвода. Броники и каски сняли, отдыхают. «Буран» уклейкой занялся. А чего не заняться, ее там еще полведра. Я поворачиваюсь и хромаю к ним. Мне не удивились. Протянули флягу с водой. Наконец-то я напился. Я лег в высокую траву на спину и посмотрел в небо. Непривычно видеть чистое небо, где нет беспилотников. Странно ощущать на себе полотняную сорочку и такие же полотняные штаны. И слышу издалека: - Го-о-о… Очень медленно звучит, будто заевшая пластинка. Это у деда был такой проигрыватель, давно. Смотрю на ребят и вижу странность. Странно красивые ребята. У Сереги шрам был багровый на виске. Нет его. И глаза не мутно-серые, с красными прожилками, а яркие, серо-голубые. У Женьки брутальная татуха была на шее, а сейчас кожа, как у девушки. «Буран», он же Семен, ворочает рыбу, и вижу, какие у него чистые руки, ногти - как после маникюрши. Только Владька «сиял» фингалом в пол-лица и копотью на щеке. Я вспомнил, как он этот фингал получил, и снова порадовался, что глаз у него цел остался. Хороший парень, верный. Что-то я пытался понять, уловить что-то очень важное, и не получалось. Я сидел в шелковой идеальной траве и смотрел, как мои идеальные побратимы спокойно жарят самую лучшую - для меня! - рыбку. Сосед Димыч, который должен быть со мной на рыбалке, куда-то запропастился. Вместо него - идеальные боевые парни. Только Владька отличался - фингалом, грязью, суетливостью. И тут я вспомнил. Серега - он же еще в двадцать втором погиб, Женька недавно, а «Буран» отлежал в госпитале, пережил четыре операции и умер уже дома - тромб оторвался. Только Владька был живой. Он был рядом сутки или минуту назад. Я снова взглянул. Их было уже трое. Владька куда-то делся. Три витязя смотрели на меня. Я видел их и узнавал. Или не узнавал. Я любил их. Самые лучшие в мире парни. За каждого из них я бы умер без промедления. Не довелось. И каким-то особенным чутьем я понял: сейчас они меня спасали. От чего? Вдруг мне стало страшно, отвратительно страшно, до тошноты. А Женька поманил меня к себе и показал на землю рядом. Там лежало полное мое обмундирование, еще пахнущее боем. Продолжение тут