Комната была не то, чтобы плохая. Комната была обыкновенная — с людьми, с делами, с раз...
Комната была не то, чтобы плохая. Комната была обыкновенная — с людьми, с делами, с разговорами. Но что-то в ней с утра начало мельчать. Снизу, из углов, поползла мелочь. Не крупная беда — крупную беду видно, с ней можно бороться, ей можно даже гордиться. А эта была мелкая, как мошкара: претензия по пустяку, вопрос ни о чём, дело, которое разрасталось само из себя, как плесень из сырости. Один сказал: — Перелыгин, а вы вот здесь неправы. И был неправ сам, но говорил так уверенно, что Перелыгин почувствовал: сейчас начну доказывать. (Здесь надобно остановиться и сказать важное.) Существует роковая минута, знакомая каждому. Минута, когда тебя задели по мелочи — и ты уже набрал воздуху, чтобы ответить. Вся жизнь человека решается в этой минуте, а он этого не знает и тратит её на набор воздуха. Перелыгин набрал воздуху. И — редкий случай — выдохнул его обратно. Молча. Не сказав ни слова. Ибо вспомнил древнее правило, которое вычитал не помню где, кажется, на обороте трамвайного билета, а может, увидел во сне, что то же самое: отступающий по мелочи сохраняет силу для главного. К полудню в комнате стало совсем тесно. И тут выяснилось, что уходить придётся не от мелочи. Мелочь — это была разведка. За мелочью пришло главное: комната, в которой Перелыгин прожил, обжился, к которой прирос, — эта комната перестала быть его. Так бывает. Живёшь-живёшь в чём-то — в деле, в отношениях, в должности, в привычке, — и вдруг понимаешь: это уже не твоё. Стены те же, а не твоё. И надо выйти. И вот тут перед господином Перелыгиным открылись, как всегда открываются перед уходящим, два способа выйти. Способ первый. Встать. Швырнуть стул. Сказать всё, что накипело, — а накипело, поверьте, у каждого, кто прожил в комнате достаточно долго. Хлопнуть дверью так, чтобы штукатурка. Уйти в грохоте, в правоте, в обиде. Это красиво только первые три секунды. На четвёртой становится стыдно, но уже поздно, штукатурка осыпалась, а слово вылетело. Способ второй. Встать тихо. Оглядеть комнату — без злобы, почти с нежностью, как оглядывают то, что было своим. Чуть кивнуть. И выйти так спокойно, что дверь за тобой закроется сама, беззвучно, будто ей тоже неловко тебя удерживать. Первый способ — это просто уход. Второй способ — это уже искусство, узор, форма. Тот же самый шаг за порог, но оформленный так, что он перестаёт быть потерей и становится жестом. Господин Перелыгин выбрал второй. Он встал. Он не сказал ни слова — ибо понял великое: уходящий, который объясняется, превращает уход в спор, а спор он всегда проигрывает, даже если прав. Молчание — вот единственно достойное убранство ухода. Он оглядел комнату. Кивнул. И вышел. И произошло то, что всегда происходит при красивом уходе и никогда — при некрасивом: комната вдруг почувствовала, что из неё вышел кто-то важный. Пока он спорил бы и хлопал дверью — он был бы одним из них, крикунов. А он вышел молча и красиво — и вслед ему подумали: «А ведь ушёл-то — лучший». Комната без него сделалась меньше. Это и есть высшая награда уходящему — сделать комнату меньше самим фактом своего отсутствия. Живого-то тебя не ценили. А вышел красиво — и вот, пожалуйста, все загрустили. Перелыгин шёл по улице налегке. Руки его, всё утро сжатые в кулаки для несостоявшегося спора, разжались — и оказалось, что в разжатых руках помещается гораздо больше, чем в сжатых. В сжатых помещается только то, за что держишься. А в разжатых — весь вечер, вся улица, всё небо. Наступал вечер. И вечер — вот тут начинается самое тонкое — захотел всё украсить. Свет лёг на дома золотом. На лужи — перламутром. На каждый фонарь навесил по нимбу. Вечер, знаете ли, большой мастер убранства, но, как всякий мастер убранства, не знает меры и готов золотить всё подряд, покуда не станет пошло. И тут господин Перелыгин совершил второй за день мудрый поступок, ещё труднее первого. Он сказал вечеру: — Не надо. — Как это «не надо»? — оскорбился вечер. — Я же красиво! — Слишком красиво, — сказал Перелыгин. — А это уже некрасиво.