Меня зовут Марина, и в семь лет я была твёрдо уверена: мир — это досадное недоразумение...
Меня зовут Марина, и в семь лет я была твёрдо уверена: мир — это досадное недоразумение, которое срочно нуждается в моем эстетическом вмешательстве. Моим главным девизом было: «Если это скучно выглядит, его надо покрасить». Лето того года я проводила у бабушки в деревне. Жертв для творчества было катастрофически мало. Кот Барсик, после того как я пыталась сделать ему «мелирование» канцелярским штрихом, научился телепортироваться при виде меня. Куры в расчёт не шли — они были существами нервными и на контакт с современным искусством не шли. И тут мой взор пал на дедушку. Дедушка был идеальным объектом. Во-первых, он спал. Крепко, богатырски, в тени старой яблони, накрыв лицо газетой «Сельская жизнь». Во-вторых, у него была обширная лысина, которая на солнце бликовала так вызывающе, что просто умоляла о декоре. В моей голове мгновенно созрел бизнес-план. Я решила, что дедушка сегодня будет не просто пенсионером, а «Великим Индейским Вождем Сиреневое Ухо». Инструментарий у меня был специфический: мамины старые тени для век (цвета «дикий перламутр»), бабушкина помада «Морковная заря» и набор наклеек от жвачек «Turbo», которые я копила всё лето. Первым делом я занялась лысиной. Газета была аккуратно снята. На розовой, прогретой солнцем коже я разместила самую красивую наклейку — хромированный «Мерседес». Теперь дедушка выглядел дорого. Затем я перешла к художественной росписи. Перламутровые голубые тени идеально легли на закрытые веки, придавая дедушке вид морской нимфы, которая слишком долго гуляла на дискотеке. Помада пошла в ход для боевого раскраса на щеках — три гордые полоски с каждой стороны. Но венцом творения стала борода. Дедушка гордился своей окладистой седой бородой. Я посчитала, что седина — это прошлый век. В бабушкиных запасах я нашла прищепки для белья и пучки укропа. Через десять минут дедушкина борода напоминала праздничную икебану. В довершение образа я аккуратно вставила ему за ухо перо из ближайшего курятника. — Вождь готов, — прошептала я, любуясь результатом. В этот момент за калиткой послышался голос соседки, бабы Нюры: — Степаныч! Живой там? Займи грабли, а то мои индюки разломали! Дедушка, подхваченный чувством соседского долга, подорвался мгновенно. Газета, которую я пыталась вернуть на место, улетела в кусты. — А? Что? Иду, Нюра, иду! — прохрипел «Мерседес» на лысине и, пошатываясь от сна, направился к калитке. Я замерла в кустах смородины. Баба Нюра, увидев дедушку, сначала просто замолчала. Потом медленно перекрестилась. — Степаныч... ты это... — она попятилась. — Ты в какую секту записался? Или это тебя так индюки мои отделали? Дедушка, всё еще не проснувшись до конца, почесал за ухом, нащупал перо, вытащил его и озадаченно уставился. Потом он провел рукой по бороде, из которой посыпался укроп. — Нюра, ты чего мелешь? Какие секты? — возмутился он, моргая своими перламутрово-голубыми веками. В этот момент солнце ударило точно в лысину, и наклейка с «Мерседесом» ослепила соседку окончательно. — У тебя на лбу машина! — взвизгнула она. — И рожа как у матрешки на выезде! Дедушка бросился к бочке с водой, которая служила нам зеркалом. Тишину деревни разорвал такой хохот, что с деревьев посыпались яблоки. Дед смеялся так, что у него отвалились последние прищепки. — Маринка! — закричал он, вытирая слезы пополам с «Морковной зарей». — Иди сюда, художница! Будем твою маму встречать, скажем, что я теперь её личный водитель «Мерседеса»! В тот вечер меня не ругали. Дедушка так и ходил до ужина с голубыми веками, гордо заявляя бабушке, что это «дизайн». С того дня я поняла: детство — это когда ты можешь превратить дедушку в индейца, и тебе за это прилетит не ремень, а самая большая порция мороженого. Главное — правильно выбрать модель.